Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский Страница 5

Одних разорвало прямо там на куски, другие сошли с ума, уже окончательно, и сорвались от меня, прочь побежали, палки их железные блям-блям-блям по асфальту, и я удовлетворенно откинулась головой в стенку в своем углу, словно в мягком кресле.

Ненависть в этом смысле — хорошая штука. Она, как я уже сказала, помогает выжить, но с ней нехорошо жить. Она подобна безумию. Это слепое, нерассуждающее чувство, направленное на уничтожение. Убивая других, ты безвозвратно убиваешь себя. Выживая, ты умираешь. Так говорил Осмунд. Может быть, я неправа, тогда извините, но это такой мой жизненный опыт. Словом, тогда я настроилась на ненависть как на избавление. Оказалось, что я тоже почему-то хочу жить.

И тогда я возненавидела каждого, кто в этом городе возненавидел меня.

Теперь я уже не пряталась. Одежда моя превратилась в лохмотья, меня шатало от голода, я держалась за стены, но все равно — из жертвы я превратилась в хищника. Как только возникало чувство опасности, я тут же концентрировалась (откуда только силы брались!) и начинала выискивать ее источник. И горе тому, кто не успевал убежать, не хочу вспоминать подробности.

Так бы я и жила в ненависти, если бы не один нечаянный случай. Человек шел мимо меня, не знаю, кто, даже в том, мужчина или женщина, я не уверена, хотя кажется, что мужчина, я спала, в укрытии притулившись. Он шел мимо меня, и от него разило тревогой. Ему было плохо, совсем плохо, так плохо, что даже не видя его, я его пожалела. Просто так пожалела, походя, даже и не думая о том, враг он мне или просто так, мимо.

Тут интересно, что он не первый был такой человек, горя в Хармонте хватало с избытком, но на его тревогу я тогда отреагировала впервые. Ну, пусть не я, пусть Золотой шар! Какая разница?

Так или не так, я пожалела его, и я увидела, что его проблемы решились, и он освобожденно вздохнул.

Он-то вздохнул, а я умирать стала, такая страшная боль. У меня тогда впервые так стало. И я вот думаю, что ж так странно. Делаешь человеку плохо, убиваешь его — и легкость в теле. А вот сделать ему хорошее, так сразу инфаркт. Так невыносимо сердце болит, вы даже не представляете.

Хотите, смейтесь, пожалуйста, не вопрос, но вот этот вот эпизод мою жизнь и перевернул. Ненависть с тех пор чем-то изначально неприличным для меня стала. Очень хорошо ненавидеть, очень приятно, только вот нельзя, и именно из-за того, что приятно. Ненависть — неприлична.

А перестав ненавидеть, я снова начала умирать. Я не знала тогда, что не умру, что Золотой шар не даст, просто с каждым часом мне становилось все хуже и хуже. И потом пришли институтские, мне к тому времени было совсем плохо, в кустах пряталась.

Они приехали на трех машинах, вышли, в руках сетки, и все прямо ко мне. Я тогда подумала, ну и хватит, сколько можно, пусть делают, что хотят, я больше так не могу, и встала из кустов, чтоб взяли они меня. Мне уже все равно было.

Но только когда я встала, они очень перепугались, сразу все порскнули по машинам, а один так испугался, что упал замертво — сердце, наверное. Никто даже и не подумал забрать его, вот тебе и институтские с их благородством и с их ученостью, меня потом аж прямо передернуло всю, ведь он еще живой был тогда, его еще спасти можно было. Нет, умчались в страхе, даже не оглянулись.

И мне опять пришлось уговаривать себя на ту тему, что ненависть неприлична. А тому парню я помочь не смогла, даже не попыталась.

Это был тот день, когда меня нашел Осмунд.

Я сидела перед тем парнем, он к тому времени уже умер, просто сидела, не думая ни о чем, когда кто-то положил мне на плечо руку — никакой опасностью не повеяло, опасность я всегда чувствую, я уже говорила. Я подняла к нему голову, такой, бородатенький, глаза дикие.

Он сказал мне:

— А ну, идем!

И я пошла, ничего даже не спрашивая. Господи, да я за любым бы пошла тогда, лишь бы не ненавидел! У него было другое сильное чувство, не разобрала какое, мне оно не нравилось, но для меня угрозы в нем не было, поэтому шла и не спрашивала. Даже если б и была угроза, мне тогда все равно было. Взял за руку и повел.

У него машина была, он привез меня в какой-то дом на окраине, не очень большой и довольно грязный. Бросил на кровать.

— Раздевайся.

— Что?

Он зло сказал:

— Я ванну приготовлю, помоешься. Пить-кушать потом.

Я разделась прямо при нем, мохнатая зверушка, ничего общего с женщиной, и ушла в ванную. Плюхнулась в воду — боже, никогда б оттуда не вылезать! Но в ванных комнатах не кушают, а кушать хотелось.

Он дал мне какую-то свою одежду — рубаху, джинсы (сказал — вечером схожу, что-нибудь прикуплю), усадил за стол с гамбургерами, и я стала жить у него.

Очень странный был человек, начиная с имени, я никогда не слышала такого имени — Осмунд. Что-то, по-моему, европейское, с севера откуда-то, но это я просто сама себе придумала, потому что про Европу я ничего не знаю. Слышала, что там есть Англия с Францией, Турция и Россия, и еще куча стран, и всё это наши враги, которые нас люто ненавидят. Или мы их, я так и не поняла.

Мне казалось, он тоже был сталкером, как и мой папа. Я его не спрашивала, я вообще его ни о чем не спрашивала, но по его рассказам — он разговорчивым становился, когда напьется — поняла, что он моего папу хорошо знал, потому и подобрал меня, когда увидел. И даже искал меня, я долго не понимала, зачем, а он в эти причины особенно не вдавался. Если бы я спросила, он, может, и рассказал бы, но я не спрашивала.

Я еще почему думала, что он был сталкер, — он часто по вечерам, но еще засветло, уходил, возвращался под утро (я всегда ждала его, не спала), часто пьяный и почти обязательно с хорошими деньгами неизвестно