Системный Кузнец IX - Ярослав Мечников Страница 7

Встал с лавки и прошёлся перед ним, заслоняя закатное солнце.

— Если твой Левиафан существует — он размером с эту скалу — метров двадцать, не меньше. Шкура у него толщиной в ладонь, а под ней мышцы, твёрдые как камень. Что ему твоя острога? Это всё равно что колоть кита иголкой для штопки сетей. Ты просто разозлишь его, и он переломит твою «Ласточку» пополам одним движением хвоста.

Доменико ссутулился. Огонь в глазах погас так же быстро, как вспыхнул, оставив только пепел усталости.

— Я знаю, — выдохнул он. — Знаю, парень. Просто… обидно.

Мы снова замолчали. Солнце наполовину ушло под воду, и тени стали длинными и фиолетовыми.

— А тебе правда хочется, чтобы он умер? — спросил я вдруг, сам не ожидая от себя этого вопроса. — Этот твой зверь спит там в глубине сорок лет, никому не мешает. Просыпается, чтобы… не знаю, вдохнуть воздуха? Посмотреть на звёзды? А ты хочешь его убить ради байки отца и горстки золота? Ну пусть не горстки, даже если много золота. Зачем оно тебе на старости лет? Не жалко тебе этого зверя-то?

Доменико вскинул голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В уголках его глаз собрались морщинки.

— Ишь ты… — пробормотал Угорь, губы его тронула горькая усмешка. — Молод ещё, молоко на губах не обсохло, а туда же… — Он покачал головой, но в этом жесте не было осуждения, только удивление. — Откуда ты всё видишь, а? Конечно, жалко. Это как… как убить море. Но если его всё равно убьют столичные, так пусть уж лучше это буду я — хоть память останется у меня и у других.

Он тяжело вздохнул и, кряхтя, начал подниматься с лавки. Суставы старика хрустнули, как сухие ветки.

— Бороду бы ты сбрил, что ли, — вдруг сказал тот невпопад, глядя на мою щетину. — Она тебе возраста не добавляет, только пыль собирает.

Я невольно провёл рукой по подбородку. Знал бы ты, старик, сколько мне на самом деле лет…

— Может и сбрею, — хмыкнул я. — Вот только заточу бритву как следует.

Доменико уже сделал шаг по тропе, но вдруг остановился — стоял спиной, сгорбленный.

— Кай, — голос его стал серьёзным, без стариковского ворчания. — Если я всё-таки найду лодку покрепче и людей, ты ведь смог бы? Сделать не просто острогу, а что-то… настоящее.

Угорь повернул голову, и один его глаз, не скрытый тенью, смотрел на меня остро.

— Ты ведь не просто кузнец, парень, я же вижу. Крючки твои не ржавеют годами. Ножи режут кость, как масло. Ульф на тебя смотрит, как на бога. Ты ведь мог бы, так?

Сердце пропустило удар. Я замер, чувствуя, как внутри, где-то в глубине заблокированных каналов, шевельнулась горячая волна.

Нужно отшутиться — сказать, что дед перегрелся на солнце.

— Я самый простой, Угорь, — ответил ровно, глядя ему в глаза. — Вон, сегодня крючков наделал с десяток, да скобы тебе выковал. Обычное железо, обычный уголь — ничего особенного.

Доменико смотрел на меня ещё секунду, потом хмыкнул. Он не поверил, но давить не стал.

— Ну, бывай, мастер, —хлопнул меня по плечу сухой ладонью — жест прощания и, странным образом, прощения за ложь. — Спасибо за скобы.

Старик зашагал вниз, к огням деревни, растворяясь в сгущающихся сумерках. Я смотрел ему вслед, пока сгорбленная фигура не скрылась за поворотом тропы, оставив меня наедине с холодеющим камнем и вопросом, который повис в воздухе.

Тишина, оставшаяся после ухода старика, казалась громче, чем любой разговор.

Я вновь сел на лавку, чувствуя, как остывает нагретый за день ракушечник стены. Вечерний бриз с моря переменился — теперь дул с суши, принося запахи остывающей земли, пыли и ночных цветов. Солнце окончательно нырнуло за горизонт, оставив на небе багровую полосу, похожую на остывающий металл заготовки.

Внутри шевельнулось тянущее чувство, словно кто-то невидимый стоял за спиной и мягко, но настойчиво давил на плечо, подталкивая вперёд. Не враждебно, а как мощное подводное течение сносит лодку с намеченного курса, сколько ни греби.

Я сопротивлялся этому чувству привычно, выставляя ментальные барьеры, как выставляют волнорезы. «Я здесь. Я — кузнец. Я делаю крючки», — твердил себе, но с каждым днём, и с каждым ударом сердца, сопротивление требовало всё больше сил.

«Неужели человек — не хозяин своей судьбы?» — мысль была избитой, но сейчас кольнула особенно остро.

Я хотел быть хозяином. Пять лет строил эту жизнь по кирпичику, выгрызая право на покой, право не быть героем, не спасать мир, не гореть заживо ради чужих амбиций. И вот, когда стены построены, а крыша покрыта, в дверь снова стучат.

— В моей жизни целых два Доменико, — усмехнулся я в темноту. — И оба чего-то от меня хотят.

Чтобы не путаться, я давно ввёл для себя систему. Старого рыбака, который только что ушёл, звал про себя и вслух «Угорь» — прозвище прилипло к нему не зря: скользкий в своих байках, изворотливый в спорах, но, если уж вцепился в дело — не отпустит.

В памяти всплыл не тот случай с якорем, о котором знала вся деревня, а другой — тот, что случился через месяц после нашего приезда — мы тогда были ещё чужаками. Деньги у меня были — пять золотых грели душу, так что с голоду мы не пухли, но в глазах местных всё равно оставались бродягами, которых терпят до первой ошибки.

Угорь пришёл ночью. Постучал в дверь хижины, где мы спали вповалку. Я вышел готовый к неприятностям, а он молча сунул мне в руки плетёную корзину, полную свежей рыбы.

— Лишняя, — буркнул старик тогда, не глядя мне в глаза. — Протухнет всё равно. Жалко выбрасывать.

И остался стоять, наблюдая. Я понял: это проверка — Угорь смотрел, как мы примем подачку. С жадностью голодных псов? С подобострастием? Или с достоинством?

Я принял рыбу спокойно. Мы не набросились на еду, а сели ужинать чинно, как семья за столом. Угорь постоял в темноте, хмыкнул, развернулся и ушёл. С той ночи я знал: на него можно положиться. Он как этот берег — жёсткий, но настоящий. Теперь Угорь просил у меня оружие для убийства легенды.

А был ещё второй Доменико — Сальери.

Я называл его по фамилии — так проще держать дистанцию. Доменико Сальери — торговец оружием из