Рейтузы для дракона. Заклинание прилагается - Аллу Сант Страница 63

мадам Сторн с её фиолетовыми подружками, падения декораций, даже бегства невесты (я знаю, как иногда упрямо она умеет хлопать дверью). Но вместо этого всё было… тихо. Даже подозрительно тихо, как в те мгновения, когда перед боем весь лагерь замирает, потому что каждый ждёт, что вот-вот что-то рванёт.

Анна остановилась рядом со мной, и я ощутил, что сердце делает кульбит, а дыхание становится слишком громким. Она выглядела потрясающе, но при этом не вычурно, не так, как это любят показывать в императорских хрониках. В ней было всё то, что и заставило меня сдаться окончательно: простота, упрямство, уверенность, немного иронии и та странная мягкость, которую она сама в себе, кажется, до конца не осознавала.

Жрец откашлялся, открыл огромный свиток и начал читать стандартные положенные слова о союзе, ответственности, традициях и прочем. Я слушал только краем уха, потому что всё моё внимание было сосредоточено на том, чтобы не пялиться на Анну слишком откровенно. Я же герцог, я должен выглядеть солидно. Но, кажется, получалось у меня плохо, потому что Аурелия, сияющая в своей новой причёске с жемчужной диадемой, едва сдерживала улыбку, видя, как я буквально теряю дыхание рядом с её матерью.

Когда настал момент обмена словами, жрец торжественно указал мне.

— Герцог Дарен Бранд, готовы ли вы обещать…

И понеслось перечисление обязанностей, длинное и скучное, словно мне зачитывали новый налоговый свод. Я выдержал ровно половину, после чего решительно перебил:

— Да, готов. И даже больше. Я обещаю не только защищать и заботиться, но и никогда не заказывать розовые рейтузы без письменного разрешения моей супруги.

Толпа ахнула, жрец поперхнулся, а Анна уставилась на меня так, будто собиралась придушить прямо у алтаря. Но через миг её губы дрогнули, и я заметил ту самую улыбку, из-за которой у меня подкосились ноги.

Потом слово дали Анне. Она выпрямилась, посмотрела сначала на дочь, потом на меня, и спокойно сказала:

— Я обещаю не швырять в мужа подушками при каждом споре. Ну… по крайней мере, не каждый день.

Толпа расхохоталась, жрец смирился с тем, что церемония пошла не по канону, и торжественно протянул нам кольца. Одно я надел ей на палец, и, клянусь всеми сокровищами рода Брандов, в тот момент понял: если сейчас на небе разверзнется драконья буря, я всё равно останусь стоять рядом с ней.

Когда же настал момент поцелуя, Аурелия, сияющая как тысяча солнц, громко прошептала в сторону Лакомки:

— Смотри, сейчас будет!

И я поцеловал Анну. Без лишней помпезности, без показного пафоса — так, как поцеловал бы дракон, который впервые в жизни понял, что настоящая победа не в битвах и не в договорах, а в том, чтобы рядом был человек, который может рассмеяться даже в самый ужасный момент.

Толпа взорвалась аплодисментами, хор девочек взял высокую ноту (одна явно сорвалась, но никого это уже не заботило), а я понял только одно: я влип окончательно и бесповоротно.

И, чёрт возьми, мне это нравилось.

Эпилог. Невыносимое счастье

Дарен Бранд. Семь лет спустя

Прошло семь лет, и если кто-то скажет мне, что драконы — существа, которым подвластен любой хаос, я первым же возражу: хаос — это не вулканы, не гоблинские мятежи и даже не попытка императора реформировать налоги. Хаос — это дом, в котором живут одна жена, четверо дочерей и две собаки, из которых одна старая и умная, а вторая молодая и абсолютно лишённая совести.

Я всегда считал себя сильным существом. Я побеждал армии, я летал сквозь бури, я мог одним словом заставить замолчать целый сенат. Но когда утром врываются Аурелия и три её младшие сестры, одновременно требуя то заклинание для косичек, то урок по драконьим крыльям, то объяснение, почему младшая Лакомка снова съела учебник по магии и отрыгивает теперь заклинания на два абзаца вперёд, — вот тогда даже дракон начинает подозревать, что мироздание его переиграло.

Я был готов к еще одной дочери, в крайнем случае к двум, но жизнь решила испытать мои нервы на прочность. Сначала Аурелия, которая по-прежнему считает, что командует домом (и, честно говоря, я уже почти с этим согласился). Потом близняшки, одинаковые до того, что я иногда забываю, кого именно я только что наказал. Потом четвёртая, ещё младшая, которая обожает забираться мне на плечи, даже если я в доспехах, и требует катать её по дому, как на драконе-аттракционе.

И вот теперь… теперь я снова сижу в коридоре, где пахнет лекарственными травами, где по полу носятся обе Лакомки — старшая с видом мудреца, младшая с видом катастрофы — и пытаюсь не сойти с ума от собственного сердца, которое бьётся быстрее любого боевого барабана.

Анна внутри. Анна рожает. И я, герцог, дракон, глава рода, тот самый, кто клялся быть железным и несокрушимым, хожу кругами по коридору, как птенец, потерявший крылья.

— Папа, ты опять сходишь с ума, — сообщает Аурелия, которая уже выросла и теперь смотрит на меня сверху вниз (и это особенно оскорбительно). — Это же всего лишь роды. Ты же сам говорил, что драконы ко всему готовы.

Я хотел возразить, но в этот момент дверь распахнулась, и появился лекарь. Старик сиял так, будто сам только что победил чудовище на арене.

— Герцог, поздравляю! — сказал он с восторгом, в котором слышалась искренняя радость. — Вы снова стали отцом. У вас… ещё одна очаровательная девочка!

Всё. Мир пошатнулся. Я почувствовал, как мои ноги внезапно решили уйти в отпуск, а разум шепнул: «Пять… это уже пять…» Я видел перед глазами счета за платья, ленты, книги, уроки магии, репетиторов по вокалу, собак, которые едят больше меня. Я услышал звонкое «папа!» в пяти разных голосах одновременно. Я осознал, что на мне теперь висит пять комплектов приданого.

И я понял, что не переживу.

Счастье, конечно. Огромное, невыносимое, обрушившееся, как лавина. Но именно от счастья я и упал. В прямом смысле. На пол. В обморок.

И если кто-то решит потом утверждать, что драконы никогда не теряют сознание, пусть спросит у моей жены и дочерей. Может быть они расскажут правду.

Я — Дарен Бранд, герцог, дракон, герой — пал от счастья.

И, судя по всему, навсегда остался заложником собственного гарема из пяти маленьких и одной большой представительниц прекрасного пола, которых я люблю больше, чем жизнь.