Мэри Лонгшир - дочь магната. - Эва Гринерс Страница 62

Внутри оказалось несколько листков. Тонких, пожелтевших от времени страниц, сложенных бережно, словно тот, кто их хранил, много раз разворачивал их и каждый раз старался не повредить ни одного сгиба.

Под ними лежал плотный белый лист - другой, новый, резко отличавшийся от остального содержимого своей нынешней белизной и ровностью.

Я сразу поняла: это написано уже сейчас.

Пояснение.

То, что Виктор Лэнгли счёл необходимым сказать прежде, чем позволить говорить прошлому.

Поэтому старое письмо я на время отложила в сторону.

Почему-то мне показалось невозможным сразу прикоснуться к чужой давней тайне, не узнав сначала, с какими намерениями мне её передали.

“Мэри,

есть вещи, которые человек откладывает не потому, что не находит слов, а потому, что слишком хорошо понимает цену каждого сказанного слова.

Вы вправе знать то, что от вас скрывали слишком многие и слишком долго. И почему вам пришлось столкнуться с теми трудностями, о которых мы оба с вами знаем Реджинальд Лонгшир был когда-то моим ближайшим другом.

Мы учились вместе, взрослели рядом и с тех лет привыкли существовать так, будто каждому из нас непременно нужен был другой - чтобы сравнивать себя с ним, спорить, идти наперекор, доказывать собственное превосходство даже там, где этого никто не требовал.

Сначала это были пустяки, достойные молодости: кто быстрее ответит преподавателю, кто получит лучший балл, кто сумеет убедить собеседника, кто окажется прав в споре, который к утру уже никого не интересовал.

Позже изменились только ставки.

На место университетских споров пришли первые серьёзные сделки, знакомства, влияние, круг людей, в котором уже каждое слово могло означать не только самолюбие, но и положение.

Со стороны нас нередко принимали за людей почти одинаковых - вероятно, потому что оба умели держаться уверенно и оба редко уступали.

Но сходство было лишь внешним, поверхностным.

Для меня соперничество всегда имело предел: наступал момент, когда игра переставала быть игрой.

Для Реджинальда, как мне казалось тогда, этот предел не существовал никогда.

Он обладал редким даром относиться ко многому легче, чем следовало бы, и именно это часто нравилось людям. Рядом с ним было просто - пока не замечаешь, что за легкостью иногда скрывается потребность непременно выйти победителем даже там, где сама победа уже ничего не значит.

Я не уверен, понимал ли он это сам.

Возможно, для него желание выиграть давно стало привычкой, почти инстинктом, чем-то вроде внутренней необходимости не уступать даже в мелочах.

Иногда это выглядело как шутка. Иногда - как мальчишество, от которого следовало бы давно отказаться.

Но были случаи, когда за этим проступало нечто более упрямое и, если угодно, болезненное: будто уступка в любой сфере означала для него внутреннее поражение, которое он не умел переносить. Я всегда об этом помнил, именно это его качество заставило меня прожить свою жизнь так, как я прожил.

Тем не менее именно эта странная смесь обаяния, беспечности и постоянной готовности спорить делала его человеком, возле которого трудно было остаться равнодушным.

Вероятно, поэтому, несмотря на все различия, мы столько лет оставались рядом.

Когда в нашем кругу появилась ваша мать, многое впервые перестало быть для меня предметом игры.

До того женщины тоже нередко становились частью тех молодых соревнований, о которых стыдно вспоминать в зрелом возрасте: кто первым обратит на себя внимание, кто вызовет больший интерес, кто окажется удачливее в светской интриге.

Но с ней, с Ванессой, всё оказалось иначе.

Очень скоро я понял, что впервые не испытываю ни малейшего желания что-либо выигрывать.

Мне не нужно было чьё-либо одобрение, чужое поражение или подтверждение собственного превосходства.

Я просто хотел, чтобы она стала моей женой - я полюбил её.

Вероятно, именно тогда впервые и возникла та граница, которую каждый из нас почувствовал по-своему: для меня многое перестало быть развлечением, для Реджинальда же, возможно, именно в этот момент привычка не уступать обрела особый смысл.

Незадолго до моего отъезда произошёл случай, который сегодня показался бы нелепым, если бы не имел столь долгих последствий.

Обыкновенное молодое безрассудство - одно из тех происшествий, где сначала никто не думает о последствиях, пока последствия вдруг не оказываются серьёзнее самой причины.

Мы оба были замешаны в одной истории - её суть не имеет отношения к делу.

Но если Реджинальду удалось остаться почти в стороне - как говорится, выйти сухим из воды, то моя семья сочла единственно разумным немедленно отослать, меня из Англии, пока всё не утихнет и пока лишние разговоры не добрались до тех дверей, куда им не следовало доходить.

Я уехал, полагая, что буду отсутствовать недолго.

Перед отъездом Ванесса обещала ждать меня - у нас были серьёзные взаимные чувства и... отношения.

Я уезжал с твёрдым намерением вернуться и исполнить то, что уже считал своим долгом и своим счастьем одновременно.

Всё, что произошло после, вы должны узнать не из моих слов.

Потому что дальнейшее касается уже не только меня и не только вашего отца, но прежде всего вашей матери - и только она имела право однажды рассказать это так, как пережила сама.

Перед вами её письмо.

Я сохранил его потому, что некоторые страницы жизни человек носит при себе даже не ради памяти, а потому что они являются для него опорой. Смыслом сделанного выбора.

После того как вы прочтёте его, многое встанет на свои места - и, возможно, вы яснее увидите, почему два человека, столько лет называвших друг друга друзьями, в действительности так и не перестали противостоять друг другу до самого конца.”

“Виктор. Дорогой мой Вик.

Я долго не решалась написать тебе это письмо, потому что не знала, имею ли право снова входить в твою жизнь хотя бы словами, после того как сама же однажды закрыла за собой эту дверь.

Но ещё тяжелее было оставить тебя в неведении.

Теперь, когда сделанное уже нельзя вернуть назад, я должна сказать тебе правду полностью - ту правду, которую мы оба слишком долго прожили порознь, каждый в своей боли.

Прежде всего ты должен знать: я писала тебе тогда, в тот самый месяц, когда поняла, что жду ребёнка.

Я пришла к Реджинальду, чтобы он передал письмо, сообщил тебе. Не потому, что доверяла ему больше других, а потому что только он один знал, где искать тебя и как передать письмо так, чтобы оно дошло без участия моей семьи.

Я была уверена: когда ты узнаешь, ты вернёшься. Пусть тайно, пусть против воли родных, пусть хотя бы