Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 6

Его лицо было строгим, но в уголках губ таилась усмешка.

— Запёрся? Колоритное выражение… Двери, на мое счастье, оказались отперты. А что до моих ботинок… Вынужден принести свои извинения. Я не ожидал встретить здесь столь ревностную хранительницу чистоты. А вы здесь приставлены стеречь сии хоромы от грязи?

— Я здесь работаю! — отрезала я, все еще не опуская швабру. — И пока все на празднике, приходится одной следить за порядком. А вы кто такой? И чего тут шляетесь, когда все на ярмарке? Ревизор какой-нибудь заштатный?

Он усмехнулся, и в его взгляде мелькнула искорка веселья.

— Что-то вроде того. Мне поручено было… оценить обстановку. Инкогнито.

— Ну что ж, оценивайте, — я махнула рукой в сторону грязных следов. — Первый результат вашей ревизии. Мы тут три дня все до блеска натирали для его сиятельства графа, а вы являетесь и — вся работа насмарку! Он же, поди, тоже заявится с проверкой, весь такой важный…

— Кто, его сиятельство? — переспросил незнакомец, и его глаза сузились. — И что вы о нем думаете? О графе.

— Да то же, что и о всех вас, важных господах, — пожала я плечами, наконец опуская швабру. — Приедет, посмотрит на детские личики, поумиляется, раздаст конфетки и укатит в свой дворец. А назавтра все будет, как и прежде. Только полы опять мыть придется. Так что, милостивый государь, будьте добры, либо разуйтесь, либо идите обратно, откуда пришли. Я не для того тут одна осталась, чтобы за вами убирать.

Он слушал меня, склонив голову, с каким-то странным, непонятным выражением лица. Казалось, моя дерзость его не злит, а лишь развлекает.

— Вы позволяете себе весьма вольные суждения для няньки, — заметил он без упрека.

— Это не вольность, а трезвость ума. Или вы хотите сказать, что граф будет каждую неделю приезжать и проверять, хорошо ли кормят детей и топят ли печи? Нет. Вот и я о том же. Театр для одного зрителя.

Незнакомец задумчиво посмотрел на свои грязные сапоги, потом на меня.

— Вы совершенно правы насчет следов. Мое поведение непростительно. Позвольте мне хотя бы частично загладить вину. — Он достал из кармана сюртука сложенный чистый платок и изящным жестом протянул его мне. — Вот. Для вытирания пола.

Я скептически посмотрела на белоснежный батист, явно дорогой, с вышитыми на нем вензелями.

— Нет уж, увольте. У нас тряпок хватает. Просто впредь будьте внимательнее. И передайте вашему начальству, что проверки нужно днем устраивать, а не подкрадываться в темноте, как вор.

Он громко рассмеялся, и смех его звучал искренне и немного смущенно.

— Обязательно передам. Ваши слова будут донесены… до высшего начальства. Слово в слово. А теперь, если вы позволите, я завершу свой обход. Уверяю вас, я более не оскверню чистоту ваших полов.

Он вежливо кивнул и, подойдя к половой тряпке, которая лежала неподалеку, старательно вытер подошвы своих ботинок. После чего, аккуратно ступая, словно стараясь не оставить новых следов, он двинулся дальше по коридору. Я же проводила его взглядом, все еще сжимая в руке швабру…

Глава 8

На следующий день экономка выстроила всех работниц приюта в шеренгу для представления их графу. Тогда-то я и увидела его снова…

В безупречном фраке, весь такой лощеный и неотразимый во всех смыслах, он остановился на ступенях парадной лестницы. Его властный взгляд скользнул по женским головам, задержавшись на моем лице дольше, чем на других. И в ту же секунду в уголках его губ заиграла та самая, знакомая мне усмешка. А я, чувствуя, как горит мое лицо, с ужасом поняла, кому прочитала вчера нотацию о «важных господах». И что вчера я чуть не выпроводила отсюда как непрошенного гостя самого графа Туршинского! Да еще с помощью швабры…

— Доброго вам дня, хозяюшки! Благодарю вас, что отвлеклись от дел. Мой визит — обычная проверка, чтобы удостовериться, что в приюте всё в порядке. Не стесняйтесь говорить прямо — моя цель не укорять, а помогать. Я знаю, сколь нелегок ваш хлеб, и как много терпения требуется для воспитания сирот… — раздался знакомый мне низкий, чуть хрипловатый голос.

И все же сегодня он звучал немного по-другому. Я уловила в нем те самые барские интонации, которые я до этого момента слышала только в исторических сериалах.

Когда он закончил, в зале повисла тишина. Отчего Лидия Францевна уже собиралась что-то сказать, как вдруг я услышала собственный голос. Причем, он прозвучал громче, чем я планировала:

— Ваше сиятельство… Позвольте обратиться?

Экономка бросила на меня испепеляющий взгляд и побледнела, в то время как воздух в зале словно бы замер от напряжения.

Граф медленно повернулся ко мне, и его взгляд стал непроницаемым.

— Говорите, — разрешил он. В то время как в его глазах читалось любопытство.

Я сделала шаг вперед. На всякий случай сжала ладони, чтобы они не дрожали…

Я понимала, что говорить нужно было не заискивая, но и не дерзя, с почтительностью, но без раболепия.

— Ваше сиятельство, мы все здесь безмерно благодарны вашей заботе и милости, — начала я, подбирая слова. — И приют наш содержится в порядке, сироты накормлены и обогреты. Но есть одна нужда, о которой я не могу умолчать… — Граф молча кивнул, разрешая мне продолжить. — Дело в стороже, ваше сиятельство. Заступает он на дежурство в полночь. А темнеет ныне рано, осень же. И выходит, что с сумерек и до полуночи приют стоит без мужской охраны. Нянькам и прочему женскому люду страшно оставаться одним — окна низкие, а запоры некрепкие — Всякий прохожий может зайти, под видом заблудшего или еще под каким предлогом… — Я сделала маленькую паузу, глядя прямо на него. Вдобавок, я вложила в последнюю фразу особый смысл, понятный лишь нам двоим. — Кто его знает, что у такого человека на уме? Мы весь день полы драим, детей стережем, а к вечеру дрожим, как осиновые листы, каждого шороха пугаясь. Нельзя ли распорядиться, чтобы сторож заступал раньше? Чтобы нам не так страшно было…

Я закончила и опустила глаза. Честно говоря, у меня душа ушла в пятки от собственной дерзости.

Сердце так и обрывалось, когда я говорила, ведь тишина в зале стояла гробовая. Видимо, никто меня не поддерживал. Я даже чувствовала на себе взгляды других работниц — осуждающие и изумленные. Ведь графа Туршинского настолько все любили и почитали, что мое