Знахарь 4 - Павел Шимуро Страница 5

Мир вспыхнул знакомой палитрой: тёплые тона живого, холодные тона мёртвого, пульсация сосудов, свечение крови. Я сфокусировался на старике, и три секунды стандартного обзора хватило, чтобы картина сложилась, и чтобы мир перевернулся.

В кровеносном русле старика не было привычной картины ДВС-синдрома. Тромбы исчезли. Вместо них сосуды оплетали чёрные нити — тонкие, ветвящиеся, с боковыми отростками, растущие вдоль стенок вен и артерий изнутри, как плющ растёт вдоль стены, цепляясь усиками за каждую трещину. Они пульсировали собственным ритмом — медленным, глубоким, не совпадающим с сердцебиением старика, а живущим своей жизнью, как живёт своей жизнью паразит, поселившийся в чужом теле и перестроивший его под свои нужды.

Нити тянулись вверх. Там, внутри черепной коробки, они сплетались в клубок — плотный, пульсирующий, похожий на паучий кокон, из которого во все стороны расходились тончайшие отростки, проникающие в серое вещество мозга, как корни проникают в почву.

Это мицелий. Грибница. Живой организм, проросший в человеческое тело через кровеносную систему и добравшийся до мозга.

Я разорвал контакт. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль, но не обратил на неё внимания, потому что то, что увидел, важнее боли, важнее усталости, важнее всего, что видел за последние недели в этом мире.

— Дагон, — сказал я. — Не подходи к нему. Отойди медленно и не делай резких движений.

Дагон замер. Его рука, вытянутая для проверки пульса, повисла в воздухе в полуметре от шеи старика. Он посмотрел на меня через щель, и в его глазах стоял вопрос.

Старик повернул голову.

Движение было плавным, механическим, без рывков и пауз. Его лицо было спокойным, расслабленным, и когда его взгляд нашёл щель в стене, за которой стоял я, мне показалось, что температура воздуха упала на несколько градусов.

Зрачки старика залиты чернотой. В этой черноте не было белков, не было зрачка в обычном понимании, не было ничего человеческого, только гладкая блестящая поверхность, в которой отражался свет костра двумя оранжевыми точками, как отражаются огни в линзах фотоаппарата.

И он улыбался улыбкой, которая натянула кожу на скулах и обнажила зубы, но не добралась до глаз, потому что за чёрными глазами не было никого, кто умел бы улыбаться.

Дагон протянул руку, чтобы проверить пульс — рефлекс фельдшера, вбитый пятью сутками карантинной рутины сильнее, чем страх.

Старик схватил его запястье.

Движение было мгновенным. Его пальцы, которые ещё шесть часов назад не могли удержать кружку с водой, сомкнулись на запястье Дагона с силой, от которой парень вскрикнул и рванулся назад, но не смог вырваться. Худая, высохшая рука старика держала его как тиски.

— Отпусти его! — крикнул через стену. Голос сорвался, и я ударил ладонью по бревну частокола.

Старик повернул голову к Дагону медленно, с той же совиной плавностью, и чёрные глаза нашли его лицо. Мужчина дёргался, упирался свободной рукой в грудь старика, пытаясь оттолкнуть, но старик не двигался.

Потом он открыл рот.

Звук, который вырвался из его горла, не был словом — это вибрация, низкая, утробная, заполнившая пространство под навесом так, как заполняет комнату звук органной трубы, когда нажимают на самый нижний регистр. Она шла не из голосовых связок, а откуда-то глубже, из грудной клетки, из живота, из самой крови, и я почувствовал её через стену.

Это тот самый звук.

Тот самый «крик» больной Жилы, который я чувствовал через корни деревьев у скрюченного бука, через корневую сеть в лесу, через каждый контакт с заражённой землёй. Вязкий, тяжёлый, болезненный гул воспалённой подземной реки, отравленной Мором. Только теперь он исходил не из-под земли, а из человеческого горла, и это меняло всё, потому что означало одно: Жила проросла в человека.

Лайна шагнула вперёд. Нож в её руке описал короткую дугу, и я увидел, как лезвие скользнуло по предплечью старика, рассекая кожу от локтя до запястья. Порез неглубокий, но достаточный.

Из раны потекла чёрная жидкость. Она сочилась из раны медленно, тягуче, как сочится смола из надреза на стволе, и в свете костра казалась не жидкостью, а живым существом, ползущим по коже.

Пальцы старика разжались. Дагон отлетел назад, споткнулся о лежанку и упал, прижимая запястье к груди. На его коже отпечатались пять вмятин.

Старик перевёл взгляд на Лайну. Чёрные глаза нашли её лицо, и улыбка стала неестественно шире, как будто мышцы лица забыли, где останавливаться, и растягивали рот до тех пор, пока кожа на скулах не побелела от натяжения.

— Лайна, назад! — крикнул я.

Она уже отступала, не поворачиваясь спиной, нож перед собой.

— Я видела, — повторила она, и голос дрожал, но рука с ножом была твёрдой. — В Корневом Изломе. Мой отец так же сидел, так же смотрел. А потом встал и пошёл к двери, и мы побежали, потому что это был уже не он.

Вибрация стихла. Старик сидел неподвижно, чёрная жидкость сочилась из раны на предплечье, стекая на лежанку, впитываясь в шкуру. Его рот по-прежнему растянут в улыбке, а чёрные глаза смотрели на щель в стене, за которой стоял я, и в этом взгляде не было злобы, не было намерения, не было ничего, кроме пустоты.

Больная Жила искала новых хозяев и находила.

Я стоял у стены и смотрел через щель на существо, которое ещё вчера было стариком, а сегодня стало чем-то, чему у меня не было названия, и думал о том, что в «красной» зоне лежали ещё восемь человек, и среди них девочка с чёрными руками, и мальчик с синими ногтями, и ещё четверо, и каждый из них мог проснуться так же — с чёрными глазами и чужой улыбкой.

Послание от автора:

Ну что ребята, вот и 4 том. Честно признаться, вообще не хотел писать продолжение и в столе у меня лежит совершенно другой 3 том, с правильной и позитивной концовкой. Но как обычно бывает, все идет не так, как мы обычно планируем. Сюжет закрутился, у меня появился жуткий интерес к этой истории не взирая на то, что она провальная по всем параметрам(да-да, мы коммерческие авторы и каждая наша работа должна приносить на хлеб и соль, чего знахарь если и делает, то с большой натяжкой). Хочу поблагодарить тех, кто помогал позитивными комментариями и указывал на