Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов Страница 4

А лёгких вариантов и не бывает.

Я сел в Киа, захлопнул дверь. Ключ дрожал в пальцах. Я положил его на колено, посмотрел на собственную руку. Она дрожала. Не сильно, но видимо. Я почему-то отметил это с холодным интересом, как чужое.

В тридцать восемь у Макса Викторова руки не дрожали никогда. Ни на сделке по никелю в Норильске, ни в Куршевеле перед знакомством с тогда ещё новой Марго, ни даже в момент, когда регулятор на двадцати трёх метрах перестал подавать воздух. Рука Макса всегда лежала ровно, потому что у Макса не было такой ситуации, когда фото его бабушки присылали в мессенджере с неизвестного номера.

Я перевёл дыхание, поднял ключ, вставил его в замок. Мотор завёлся с первого поворота. Приборка засветилась оранжевыми циферками. На дисплее магнитолы запоздало моргнула магнитола — машина запомнила утренний плейлист с поездки к Лере. Я тыкнул кнопку, выключил звук. Не сейчас.

Сдал назад, развернулся во дворе бокса, выехал на Московское шоссе.

Поток уже редкий. Полвосьмого, рабочая суббота закончилась. Я поехал к дому, в сторону Ворошилова, потому что больше пока ехать было некуда. Решения такого уровня в движении не принимают.

В голове крутились куски. Письмо в «Катманду» ушло. К швейцарскому комплаенсу должно было прийти во вторник-среду. Звягинцев и Аркадий Львович письма получат примерно тогда же. Артур должен был услышать про монастырь Бутана от своих проныр в течение трёх-четырёх дней. Значит это не реакция на письма. Сфотографировать бабушку это инициатива Ивана.

Я ехал по пустой улице. У светофора на Ворошилова я остановился, поставил ручник, опустил руки с руля на колени. Достал телефон. Открыл сообщение ещё раз.

Калитка. Рябина. Зелёная крыша. Маркиз на половике. Силуэт в платке.

Подпись. «И.»

Без точки в конце фразы про деревню. Точка только после буквы. Аккуратно. Профессионально и без эмоции.

Светофор переключился на зелёный. Сзади никого не было, я постоял ещё секунду. Потом мягко отпустил ручник и поехал.

В затылок медленно вползла одна короткая фраза. От неё стало по-настоящему холодно — не от холодного воздуха через приоткрытое окно, а изнутри, из самого основания черепа, оттуда, где у тела хранится древний животный страх.

Весь мой тибетский дзен только что закончился.

Глава 3

Домой я ехал по Московскому шоссе на шестидесяти, в правом ряду, как пенсионер на «копейке». Не от страха получить штраф — просто на медленной скорости мозг работал лучше. Аналитик внутри уже разложил картонную коробку с фактами и сейчас перекладывал их по порядку, методично, без лишних эмоций.

Факт первый. Иван знает про Дубки. Знает не вообще, не «у вас там бабка в деревне», а конкретно — рябиновый куст, зелёная крыша, силуэт в платке. Снимали не с дрона, не со спутника, а руками, метров с пятнадцати, в полный рост. Значит, человек туда доехал, постоял у дороги, сделал фото, развернулся и уехал. Скорее всего, прошёл мимо как дачник, без шума.

Факт второй. Чтобы туда доехать, надо знать адрес.

Вот тут начиналось интересное.

Дубки — это не точка на карте, которую гуглят за минуту. Это глухая деревня в Тульской области, три жилых дома, остановка автобуса в полутора километрах, ни одного указателя. Геннадий Петров не имел к Дубкам никакого отношения. Никогда. У Гены вся родня по матери осела в Алексине, по отцу — как оказалось совсем недавно, в Москве и Воронеже. В Дубках жила бабушка Зина. Бабушка Макса.

Я прокатил руль ладонью на повороте и почувствовал, как в животе сжалось.

Связь между Максом Викторовым и Дубками — точка, которой быть не должно. Если её нашли, значит, потянули за нитку с моей стороны. Откуда?

Вариант первый. Артём. Помощник, который покупал бабушке «Микардис» по тройной цене. Молодой парень, фамилию я даже сейчас не помнил, помнил только, что он отчитывался раз в полгода по аптеке. Если СБ Каспаряна подняла платёжки Викторова за пять лет, Артём всплыл бы как одна из ста мелких статей расхода. Дальше — пара вопросов с пристрастием, и Артём рассказал бы всё, включая адрес, описание калитки, цвет крыши и кличку кота. Парень не герой, парень — мой бывший негласный помощник на отдельном гонораре. Логично, скучно, выполнимо за неделю.

Вариант второй был хуже.

Марго.

Я мог сколько угодно ругать себя за то, что сам, дурак, привозил её в Дубки дважды. Похвастаться «корнями», показать, какой я простой и народный парень в душе. Мы жарили шашлыки, Марго делала селфи с козой и морщила нос от уличного туалета. Она могла слышать, когда я говорил с бабушкой. Слышать названия — «Дубки», «Воротынск», «Тульская». Слышать, что я иногда туда езжу. Этого хватит, чтобы под нажимом Артура, она вспомнила и сложила два плюс два. Марго была пустоголовой по жизни, особенно если это не касалось денег и дорогих подарков. Надежда на то, что эти поездки выветрились из её головы — есть.

Но если это всё же Марго, то дело хуже. Артём мог дать только адрес. Марго могла дать смысл.

Я сжал руль чуть сильнее, потом разжал.

Думать дальше.

Кто бы ни вышел на Дубки, главное сейчас — не подтвердить связку. У них есть точка А (бабушка Викторова) и точка Б (таксист Петров, который странно себя ведёт). Линию между точками они пока не провели. Им нужно, чтобы я её провёл сам. Любым способом — рывком в Дубки, паническим звонком, переводом денег на бабушкин счёт, наймом охраны для деревни, чем угодно. Иван прислал фотографию, чтобы я задёргался. Дёрнулся, побежал, оставил след.

Значит, единственное правильное действие — не двигаться.

Это противоречило всему, что хотело тело Гены. Тело Гены хотело сорваться немедленно. Аналитик Макса нажимал ладонью на грудную клетку, как на крышку кипящей кастрюли, и держал.

Не ехать. Не нанимать ЧОП в Тульскую область. Не перебрасывать деньги.

Что делать?

Тянуть время.

Письма из «Катманду» уже в воздухе. Серик подтвердил отправку, ориентировочное прибытие — вторник-среда. Швейцарский комплаенс должен отреагировать сразу же после получения подобного письма. Звягинцев и Аркадий Львович — не быстрее недели, но они подключатся. Я считал в голове: сегодня суббота, вечер. Минимум четыре-пять дней до того, как Артур поймёт, что его юридическая пирамида с признанием меня умершим рассыпается на цементную крошку. Когда он это поймёт, ему станет абсолютно не до фотографий деревенских калиток и не до маленьких таксистов в Серпухове. У него начнётся свой пожар — на четырёх замороженных счетах в Цюрихе и Цуге.