Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 37

— Садись, милая, присядь с дороги-то, — засуетилась Матрёна, ставя на стол самовар. — Сейчас я тебе чайку с малиной налью, всё как рукой снимет.

— Благодарю вас, — прошептала я, чувствуя, как краска заливает щеки.

Егор, стоя у порога, смотрел то на меня, то на сестру, и, кажется, тоже начал понимать, о чём она подумала.

Наверное, поэтому он смущенно потупился, но спорить не стал. А я, сидя за этим простым столом, в кругу этой шумной и такой дружной семьи, впервые за этот ужасный вечер почувствовала себя в полной безопасности.

Глава 39

Чай с малиной и радушие этих людей и впрямь меня согрели. Но за это время на Богославенск опустилась беспросветная ночь, и пора было возвращаться на постоялый двор.

Егор молча накинул кафтан и шапку.

— Провожу, Настасья Павловна. Негоже одной в такой час.

Я не стала отнекиваться. Особенно, после случившегося.

На улице, вымощенной крупным булыжником, было темно и пустынно, лишь кое-где из-за ставен сочился тусклый свет. Воздух был холодным и влажным, пахло дымом и речной сыростью. Мы шли рядом, и скрип его сапог по камню был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Помолчав немного, Егор поинтересовался:

— Настасья Павловна, по каким таким делам вы здесь, коли не секрет?

Вопрос был ожидаем, всё к тому шло. Но правду ему сказать я не могла, а врать этому человеку мне не хотелось.

— По семейным делам, Егор Семеныч, — тихо ответила я, ускоряя шаг. — Дела невеселые, лучше не вспоминать.

Он кивнул с понимающим видом, не настаивая, и между нами повисло напряженное молчание…

Наконец-то за углом показался постоялый двор, у ворот которого тускло мигал жестяной фонарь.

Егор остановился, переступил с ноги на ногу, словно подбирая слова.

— Ну, вот и дошли… Крепкого вам сна. А насчет дел… с вашим-то дарованием, Настасья Павловна, скоро вы себя проявите. Хозяин наш, граф Туршинский, человек передовых взглядов, он умеет толк оценить. Он обязательно вас как-нибудь выделит, и не беда, что вы женского полу…

Егор говорил это искренне, желая меня ободрить. Но в последних его словах слышалась такая знакомая мне снисходительная нота. Потому что даже он не одобрял всех этих новых веяний вокруг женской свободы. Недаром же девушек с Бестужевских курсов называли за глаза бестыжевками, будто все их стремления к учености — лишь от нежелания знать свое место.

— Благодарствую за доброе слово и за проводы, — отозвалась я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида…

На следующий день, уже под вечер, я вновь увидела Егора.

Он стоял на крыльцах постоялого двора, словно в нерешительности. А когда он меня увидел, то его лицо прямо засветилось от радости.

— Настасья Павловна, здравствуйте. С наступающим праздником Крещения Господня вас. — Он снял картуз и поклонился.

— И вас также, Егор Семеныч. С праздником.

— А я вот… поглядеть зашел, все ли у вас благополучно. — Он помолчал, перебирая в руках козырек своего картуза. — Праздник ноне… семейный. Неужто одни в чужом городе его проводить будете?

Взгляд его был таким ясным и прямым, что я сразу угадала его мысль. Похоже, он снова звал меня в тот уютный дом, к сестре, к шумному самовару и простому сердечному теплу. И мне очень хотелось принять это приглашение, но я понимала, что это невозможно.

— Благодарствую, но у меня есть дела. Неотложные.

Он кивнул, не скрывая легкого разочарования, но спорить не стал. Расспрашивать тоже. Попрощавшись, он ушел, а я, запахнувшись в шаль, и надев пальто, отправилась в сиротский приют…

Весь город гулял. В морозном воздухе стоял неумолкаемый гомон и смех. Из распахнутых дверей трактиров лился свет и пахло свежей выпечкой. По улицам толпами ходили нарядно одетые люди. А девушки, взявшись под руки, звонко распевали подблюдные песни, заглядывая в чужие окна в надежде услышать имя своего суженого.

Никто не спал в эту ночь — все верили, что сон в крещенский сочельник может навлечь беду. О купании в проруби и мыслей ни у кого не было — в эту ночь вода во всех источниках считалась священной, ибо в нее сходил сам Господь. Так что тревожить такую воду считалось великим грехом.

Мрачное здание приюта стояло в стороне, на отшибе. Окна его были темны, и лишь в одном, в большой зале, светились огни: это Дарья, будучи на дежурстве, устраивала для приютских ребятишек незамысловатый праздник.

Обойдя дом кругом, я нашла небольшую дверь — черный ход. У меня аж сердце загрохотало от волнения.

Я дернула на себя массивную ручку и... к моему огромному облегчению дверь бесшумно открылась.

Внутри пахло щелоком, кислой капустой и чем-то затхлым — такой запах присущ всем казенным заведениям.

Я неслышно проскользнула по темному коридору в канцелярию. Свеча, заранее припасенная, осветила знакомые шкафы с папками. Дрожащими пальцами я отыскала тот самый журнал приема за прошлый год.

Как хорошо, что я попросила Дарью исправить в формуляре дату поступления Васеньки!

Благодаря этой маленькой хитрости я сразу нашла нужную запись, сделанную на два дня позже настоящего числа. А еще я воочию убедилась в том, что Арсений оказался прав: следующая по порядку страница в журнале была аккуратно вырезана острым ножом.

Смотрительница постаралась на славу — она уничтожила все следы пребывания здесь нежеланного ребенка. Но я её все-таки перехитрила!

Я вынула из-за пазухи чистый лист бумаги, а из кармана — карандаш. И начала торопливо переписывать уцелевшую запись, единственное доказательство того, что сын графа Туршинского вовсе не отдал Богу душу, а был передан кормилице из села Озерный Стан…

Почтовая карета, подпрыгивая на ухабах, доставила меня в Мологу, как мне показалось, в мгновение ока. И я сразу же направилась к дому Туршинского, к которому за все это время боялась даже приблизиться.

Удивительно, но мне не было сейчас страшно, и я не ждала от своего мужа какой-либо благосклонности. Мне просто хотелось воссоединить отца с сыном.

Наконец я увидела знакомый двухэтажный дом с мезонином, резными колоннами и большими окнами, в которых отражались лучи послеобеденного солнца. А неподалеку от кованой ограды я заметила её — ту самую девочку с фарфоровым личиком и пушистыми белокурыми кудрями, которые выбивались из-под нарядной меховой шапочки.

Катенька!

У меня все внутри сжалось от щемящей грусти. И все потому, что в этом благородном графском семействе её полюбил один только Арсений. Для остальных она оказалась обузой.

Тем временем девочка, заигравшись, и не глядя по сторонам, выбежала на дорогу. И тут, к моему ужасу, из-за