Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ) - Наташа Фаолини Страница 30

Я чувствую его возбуждение, такое сильное, что волосы привстают на затылке, то ли от предвкушения, то ли от страха.

— Скал! — я выдыхаю его имя, и он застывает во мне, поднимается губами к шее и нежно целует, будто благодарен мне за то, что я сказала его имя вслух.

Тем временем в меня проникает второй его палец, толкается внутри несколько раз, заставляя меня прикусить губу. Всего несколько толчков, и он убирает руку с бедра.

Его ладони скользят по моему телу, окончательно избавляя меня от одежды.

Я все еще не знаю, чего хочу, когда оказываюсь перед ним голая и дрожащая от холода, потому что он отходит от меня на несколько шагов и сам начинает раздеваться.

Он смотрит прямо на меня, когда шкура, прикрывавшая его могучие бедра, падает на землю, Скал берется рукой за свой поршень. Когда проводит по нему рукой, смотрит прямо мне в глаза.

А я готова поклясться, что стою перед ним красная от кончиков пальцев на ногах и до макушки, потому что, как обычно это со мной бывает — я сравниваю. И он совершенно не похож на Толика, моего мужа из прежней жизни.

Толик не был таким крупным, даже если сложить троих Толиков, не получился бы один Скал. Во-вторых, муж никогда не смотрел на меня ТАК. Будто я — все, чего он желает.

В следующую секунду Скал подходит ближе. Его рука скользит за мою спину и опускается ниже, сжимает ягодицу, затем бедро, он заставляет меня поднять ногу и обнять голенью его большое тело. В этот момент кажется, что он окутывает собою меня всю.

Я чувствую запах его тела, его возбуждения и это с каждой секундой все сильнее сводит меня с ума.

Головка его стержня втискивается в мое тело и, если бы не руки Скала, поддерживающие меня, я бы рухнула на землю.

А тогда он проталкивается в меня и с моих губ срывается стон, сменяющийся криком, потому что за первым толчком сразу следует второй. Глубже.

Я не могу двигаться, сквозь пелену возбуждения вижу лишь светящиеся огнем глаза Скала. И, господи… мне нравится, как он все контролирует. Кажется, будто даже сам лес подчиняется ему.

Сзади дерево, а впереди и по бокам — он. Захватил все пространство, которым я дышу.

Наслаждение пульсирует в висках, катится по всему телу.

Наверное, ощущение его доминирования над всем, и развязало мне язык или, может, наслаждение, в которое он меня толкнул, что-то из этого заставило меня шептать возле его плеча всякие непристойные вещи, которые я не говорила никогда до этого, даже мужу:

— Сильнее, Скал, пожалуйста. Вот так, да. Трахни меня.

Именно в момент, когда с моих губ начинает срываться шепот, мольбы, Скал и теряет голову. Он перестает контролировать все на свете. Его тело начинает двигаться, словно охваченное конвульсиями, а дыхание становится беспорядочным.

Он делает все, что я прошу.

Двигается сильнее, глубже, так, что наши тела трутся друг о друга, стоны сплетаются.

С последним толчком Скал впивается в мои губы с новой силой, так, что кажется, если бы я отказала ему в поцелуе — небо бы рухнуло на землю.

В момент, когда меня накрывает оргазм, он целует меня и пьет мои стоны.

Глава 35

Он отстраняется, и я чувствую, как прохладный утренний воздух касается моей разгоряченной кожи, принося с собой бодрящую свежесть.

Вкус его губ все еще ощущается на моих, терпкий и властный, и я невольно провожу по ним языком, вспоминая его требовательный напор, его первобытную, всепоглощающую силу.

Тело ноет приятной усталостью, а внутри — странное, пульсирующее тепло, чувство наполненности и какой-то… правильности происходящего.

Мы возвращаемся на поляну, и я подхожу к Лие, в Скал усаживается у костра. Он мельком взглядывает на меня, и в его темных глазах я улавливаю ответный огонек, быстро скрытый под обычной непроницаемостью.

Девочка лежит на подстилке из веток, ее маленькое тельце все еще сотрясает озноб, но жар, кажется, уже не такой сильный, как ночью. Пульс все еще слаб, но уже стал ровнее, она на грани, но еще борется.

— Воды, — мой голос звучит на удивление уверенно и звонко. Я смотрю на одного из воинов Скала. Тот, помедлив секунду, подчиняется.

— Огонь поддерживать, — командую я, чувствуя, как во мне просыпается былая медсестринская хватка, но теперь окрашенная какой-то новой уверенностью. — И принесите большой плоский камень, если найдете. Чистый. И еще… Мне нужны широкие, чистые листья, как можно больше. И тонкие гибкие ветки, если найдете у ручья.

Я указываю в сторону ручья. Ива — ее кора обладает жаропонижающими свойствами, это я помню.

Дикари переглядываются, но отправляются выполнять. Скал наблюдает молча, не вмешиваясь.

Пока один уходит за листьями и ветками, я снова опускаюсь на колени рядом с Лией.

Смачиваю тряпицу, оторванную от своей шкуры, в воде и методично, сантиметр за сантиметром, начинаю обтирать ее горящее тело: лоб, шею, подмышки, паховые складки, сгибы локтей и коленей. Испарение воды должно помочь снизить температуру. Затем прошу второго дикаря принести горячих углей на найденном плоском камне. Когда он это делает, я достаю свой острый осколок камня.

— Что ты делать? — с опаской спрашивает он.

— Очищаю путь для силы, — отвечаю загадочно, прокалывая на огне острый камень.

На самом деле, я просто стерилизую его, насколько это возможно. Он мне может и не пригодиться, но это выглядит внушительно.

Возвращается первый дикарь. Он протягивает мне охапку крупных, гладких листьев и несколько гибких ивовых прутьев.

— Хорошо, — киваю с удовлетворением. — Теперь котелок с водой на огонь. Доведите до кипения. Листья пока сложите здесь.

Они почти с готовностью подчиняются. Пока вода закипает, я осторожно счищаю немного коры с ивовых прутьев своим прокаленным камнем. Это долго и трудно, но я не сдаюсь. Затем бросаю эту кору в закипевшую воду.

Если это действительно ива, отвар должен помочь. Если нет — горячее питье больному ребенку не повредит, если она сможет глотать.

Пока «лекарство» настаивается, я продолжаю обтирать Лию, используя принесенные чистые листья как прохладные компрессы, постоянно смачивая их.

Прошу дикарей следить, чтобы вода для обтираний всегда была свежей и прохладной. Они смотрят на мои действия с возрастающим интересом и даже некоторым благоговением, особенно когда я начинаю тихо напевать что-то себе под нос — старую колыбельную, но придавая ей монотонность и