Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов Страница 3

А потом видение сместилось ближе. Лица людей, которые ещё живы, но могут погибнуть при штурме. Федот — с его обострённым чувством ответственности и руками, которые никогда не дрожат в бою. Евсей — молчаливый, надёжный, похожий на каменную стену, о которую можно опереться. Гаврила — громкий, бесстрашный, первым лезущий в любую дыру. Данила — князь без княжества, потративший годы на партизанскую войну, и вот теперь он в шаге от цели, и этот шаг может его убить.

Вопрос, который задало святилище, не был облечён в слова. Он просто стоял передо мной, тяжёлый и неумолимый, как каменная плита: «Пошлёшь ли ты их на смерть, зная всё это?»

Пошлю. Потому что бездействие обойдётся дороже. Бастион — ключ не только к этой войне. Человечество сильно не одной лишь магией. Технологии, инженерная мысль, способность создавать инструменты и машины — это вторая сторона клинка, и обе стороны одинаково остры. Изобретательность и мастерство — вот что делает человечество тем, чем оно является. И то, и другое понадобится в войне с Бездушными, которая не закончится никогда, пока люди не научатся пользоваться всем, что у них есть.

Тишина. Долгая, давящая. Камни вокруг гудели так низко, что звук ощущался не ушами, а рёбрами. Потом давление отпустило, и я понял, что прошёл.

Из центра круга прозвучал хор голосов, слившихся воедино, как коллективная воля тысяч ушедших:

«Что ты готов создать?»

— Империю, которая защитит людей от тьмы, — ответил я вслух, и мой голос показался мне чужим в этой подземной тишине.

Пауза. Принятие. Тяжёлое, весомое, как удар кузнечного молота по наковальне.

Я задал свой вопрос, пока связь со святилищем не оборвалась:

— Зачем существуют эти круги?

Хор голосов ответил:

«Мы — часть того, что лежит глубже. Земля помнит раны, которые люди забыли. Она знает, что раны вернутся. Мы были посеяны для тех, кто встанет между ней и болью. Не всякому дано услышать нас — только тому, кто несёт в себе и камень, и огонь, и волю вести других. Те, кто докажет право, получат то, что поможет им защищать».

Звучало загадочно, но знакомо. В моё время подобные структуры тоже были связаны с землёй, с глубинными силами. Я отметил новую деталь: в Муроме акцент был на вере людей, коллективном бессознательном, копившемся тысячелетиями. Здесь я ощущал иное. Более древнее, более глубокое, нечеловеческое. Словно сама земля была живой, а круги — её органами чувств, протянутыми к поверхности из недоступных глубин. Я не до конца понимал, что это значит, но запомнил ощущение. Могло пригодиться.

Последний вопрос святилища упал в сознание, как камень в колодец:

«Готов ли ты чувствовать свою армию как собственное тело?»

— Да, — ответил я.

Связь обрушилась на меня разом, как лавина.

Тысячи ниточек восприятия вонзились в мой разум одновременно. Защитники Угрюма, Владимира, Мурома, Ярославля и Костромы — рутина, запах дыма от караульных костров, скука ночной смены, негромкие разговоры, перекличка часовых. Армия здесь, надо мной, над этим каменным кругом, — сон, тревожный и рваный, стоны раненых, шаги караульных по периметру лагеря. Белорусские ополченцы, их злость и нетерпение, желание скорей вонзить клыки в горло показавшему слабину давнему врагу.

Голова раскалывалась. Слишком много информации. Слишком громкий шум. На мгновение мне показалось, что я теряю себя в этом потоке, растворяюсь в тысячах чужих ощущений, как Василиса когда-то едва не растворилась в камне во время Стихийного погружения. Колени подогнулись, и я упёрся ладонью в пол, чтобы не упасть.

Я уже проходил нечто подобное. В первом круге, когда принимал коллективную боль и мольбы ушедших, тот же удушающий поток чужого, грозивший стереть моё «я». Тогда я нашёл центр, и сейчас я его нащупал снова. Не слышать всех сразу. Чувствовать общее состояние: тонус армии, её боевой дух, её тревоги, а к конкретным точкам обращаться лишь когда нужно. Как полководец переводит взгляд с общей карты на конкретный участок фронта.

Постепенно хаос превращался в систему. Гул тысяч голосов стих до ровного фона, из которого я мог извлечь любую отдельную нить, потянув за неё. Расстояние больше не имело значения. Бойцы в Угрюме, Владимире, Муроме — я ощущал их так же отчётливо, как собственный лагерь на поверхнолсти.

Я вышел из круга камней, и усталость навалилась всем весом — глубже и тяжелее, чем после Муромского святилища. Ноги подрагивали, в висках стучало, а перед глазами плыли тёмные пятна. Дар был мощнее. И плата за него — тоже.

Каменная поступь подняла меня на поверхность. Я вынырнул из грунта у монастырской стены, отряхнул с плеч налипшую глину и тяжело сел на остатки каменной кладки.

Ночной воздух ударил в лицо, прохладный и чистый после затхлости подземелья. Лагерь спал. Костры догорали, часовые мерно обходили периметр, в небе над разрушенным монастырём горели звёзды — крупные и яркие, какие бывают только вдали от городов.

Теперь я знал: где враг атакует — я почувствую. Где дрогнет строй — узнаю первым. Где нужна помощь — узнаю раньше любого гонца, магофона и амулета связи.

Армия стала продолжением моего тела.

* * *

Ворота Минского Бастиона закрылись за последней колонной в третьем часу ночи. Дитрих фон Ланцберг стоял на надвратной галерее и считал. Четыреста двенадцать рыцарей прошли через ворота пешком или верхом, многие с ранами, перевязанными на ходу. Из гарнизонов, которые Конрад стянул к монастырю, в строю осталось меньше четверти. Ещё сотня ждала их уже в Бастионе: те, кого оставили в минимальных караулах при крепостях. Пятьсот двадцать шесть полноценных бойцов, если считать тех, кто стоит на ногах.

Маршал отошёл от парапета и потёр переносицу. Шесть тысяч ртов в городе и при Бастионе: слуги, кухарки, конюхи, крестьяне из ближних деревень, забившиеся под защиту стен при первых слухах о войне. Воевать они не умели и не собирались. При первом орудийном залпе половина побежит к южным воротам, вторая половина забьётся в подвалы.

Дитрих провёл ладонью по лицу, сгоняя усталость. Поспать ему не удалось. Пока колонна тянулась по дороге от монастыря к Минску, он лично замыкал отступление, контролируя тепловым зрением окрестности на полкилометра. Погони не было. Платонов не стал преследовать, и это говорило о многом: либо его армия тоже измотана до предела, либо он не торопится. Второе было хуже.

Дитрих