Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри Страница 25

— Ох, Пелагея, — мама сердито покачала головой. — Откуда же у тебя столь дурной вкус? Разве ты не понимаешь, как важно девушке в твоём положении выглядеть прилично? Что подумает Фёдор Климентович?

— Мама, — я резко повернулась к ней, сама не ожидав от себя подобной резкости, — а когда уже вы окончательно поймёте, что мне не по сердцу Фёдор Климентович? Он смутьян и бездельник. Он мне противен. Даже видеть его — уже мука для меня. Не говоря уже о том, чтобы идти за него замуж!

— Пелагея… — Евдокия Ивановна отшатнулась от меня в ужасе. — Как ты можешь? — пробормотала она перепугано. — Откуда в тебе столько неблагодарности? Климент Борисович во всём тебе потакает и благодетельствует не меньше отца, нашего покойного Константина Аристарховича, земля ему пухом… Пусть я даже не приветствую его методов, но благосклонность его очевидна. А ты... вот так плюёшь на добрые деяния?..

— Мама… — я смягчилась и хотела было её успокоить, однако Евдокия Ивановна уже расстроилась окончательно.

Она отвернулась, скрывая навернувшие слёзы, и быстро ушла прочь. Я глянула ей вслед, чувствуя одновременно стыд за то, что расстроила родного человека, и злость, что не могу донести до своей матери всю правду о том, почему мне так неприятны Толбузины. Хотя бы потому, что всей правды я пока и не знала.

С тяжёлым сердцем отправилась в свою комнату. Несомненно, Евдокия Ивановна провела эту ночь в не менее тяжких помыслах, но, увы, пока что я не могла помочь ей.

Глава 35.

Последующие дни я не могла ни о чём думать, кроме как о том, что непременно обязана явиться на званый ужин и отказать никак не могу, даже если мне этого очень хочется. А мне и хотелось, и не хотелось одновременно…

С одной стороны, это была прекрасная возможность понаблюдать за Толбузинами в относительно неформальной обстановке, что-то, возможно, выведать, быть может, застать какой-то разговор, который хоть немного прольёт свет на правду о смерти моего отца. Но, с другой стороны, я и так следила за ними достаточно и всё же до сих пор ничего не выведала. Кроме того, у Фёдора опять появится прекрасный повод продолжить свои поползновения в мою сторону, чего я категорически не желала.

Однако, с третьей стороны, князь Вяземский тоже будет там… В конце концов, он и был тем лицом, перед которым в первую очередь хотелось блеснуть Лебедеву. Он теперь регулярно появлялся на станции и не упускал случая перекинуться парой слов не только с начальником, но и с инспектором. Командировка Гавриила Модестовича явно затягивалась, никто не знал, сколько ещё господин инспектор пробудет у нас, в Туле. Только я понимала, что Вяземский не уедет до тех пор, пока не будет поставлена окончательная точка в расследовании, за что была ему безмерно благодарна и… чего теперь даже как-то немного побаивалась.

Ведь как только станет известно, кто чинит козни на станции, Гавриил Модестович завершит свой служебный долг и уедет обратно в Петербург. А как только я начинала думать об этом, сердце моё заходилось беспокойно, а на душе появлялась тяжесть…

Неужели я успела так истово привязаться к этому мужчине?.. Я, которая в прежней жизни и помыслить не могла о том, чтобы подпустить к себе особь мужского пола ближе, чем на расстояние вытянутой руки? Почти немыслимо… И, конечно, страшно. Да, это был настоящий страх — страх за то, что рано или поздно эти станционные хлопоты закончатся, и я больше никогда не увижу Гавриила Модестовича. Потому, наверное, и не смела принять окончательное решение отказаться от светского мероприятия. Всегда можно сослаться на дурное самочувствие, занятость или прочие помехи. Однако я этого не делала.

Просто старалась отмахиваться от навязчивых мыслей, предчувствий, сомнений, снова с головой уходила в работу — к тому у меня уже давно выработалась устойчивая привычка. Но мысли накатывали вновь и вновь…

Вот и сейчас я листала записи отца, но едва ли дотошно анализировала прочитанное. Слова пробегали перед глазами, почти не касаясь сознания.

«По состоянию на июль расходы на уголь выросли на треть, в том числе в связи с запуском новых маршрутов…»

Я перевернула страницу, в то время как другой рукой снова прикоснулась к области ключицы слева, которую прикрывал платок. С каждым днём на станции становилось всё холоднее. Уже подступал декабрь. Печи топили исправно, но тепла всё равно иной раз не хватало, особенно когда поднимался сильный ветер. Сегодня погода особенно лютовала. Кое-где в конторе сквозило из щелей. В моём углу обнаружилась приличная дыра. Я ещё вчера попросила Савелия Игнатова проложить паклей брешь, но он до сих пор не появился, хотя обещал.

В этот момент я вновь коснулась тридцатикопеечной броши и… улыбнулась.

Быстро убрала улыбку и опять погрузилась в записи.

«Да что с тобой, Пелагея Константиновна? Никак любовная лихорадка приключилась? Прекрати эти глупости», — строго наказала себе и ещё сильнее заставила себя сосредоточиться.

«Однако следует провести тщательную проверку, поскольку кочегарни…»

— Доброго дня, Пелагея Константиновна, — раздалось рядом.

И мне уже не пришлось прилагать усилий, чтобы не улыбаться. Передо мной появился Фёдор, что, конечно, само по себе не являлось приятным событием.

— Здравствуйте, Фёдор Климентович. Вы сегодня снова решили половину рабочей смены отдохнуть? — ну, не сдержалась я от того, чтобы немного уколоть этого щёголя.

— Не отдыха мне, — заявил он, вздёргивая нос. — Отлучался по личному распоряжению начальника станции. И нынче спешу к нему с докладом.

— Да? Ну, тогда поспешите активнее.

Толбузин смерил меня чуть ли не презрительным взором, но меня это нисколько не проняло. После чего он тут же двинулся к кабинету Климента Борисовича и через секунду скрылся за дверями.

Я покачала головой, выдохнула и в который раз постаралась что-то разобрать из написанного.

— Пелагея Константиновна, — буквально через минуту внезапно объявился Игнатов, — что, совсем замёрзли?

Я подняла голову и натянула улыбку:

— Пока нет, но лучше перестраховаться, покуда сильные морозы не грянули.

— Так-то оно так! — согласился Савелий. — Говорят, декабрь совсем лютовать станет! По всем приметам оно видно!

Он стал протискиваться мимо моего стола, чтобы добраться к углу.

— А ты чего это без бушлата? — вдруг заметила я, обратив внимание, что обходчик одет в простой тулуп.

— Морозливо нынче в бушлате! — отозвался Игнатов. Он присел на корточки и стал присматриваться к стене. — Да и рукав тама порван. Никак не снесу заштопать.

— Так заштопай сам.

— Руки всё не доходят. Заплату бы надо поставить, а абы какую ж нельзя. Сукно доброе надобно.

— Ты можешь обменять бушлат, если сильно износился.

— Так ведь вычтут же ж! — объяснил он и приступил к работе.

Я понаблюдала за ним некоторое время, но затем опять вернулась к записям Константина Аристарховича.

«Качественные отличия наблюдаются… — дальше было какое-то пятно, которое я попыталась стереть пальцем, но быстро поняла, что таким образом быстрее порву страницу. Решила, что лучше не рисковать, и просто продолжила чтение: — …с третьей поставки замечено чадение…»

— Ничего ты путного сделать не можешь! — неожиданно раздался крик со стороны кабинета начальника. — Дурья твоя башка!

Никаких сомнений в том, что кричал Климент Борисович — его голос я узнала. Однако ТАКИХ интонаций от него, пожалуй, ещё никто не слыхивал.

— Ты совсем уж допился!..

Мы с Савелием замерли. У нас обоих глаза вылупились по пять копеек, потому что скандалы на станции обычно не достигали подобного уровня. Всяко случалось, но чтобы так орать...

— Глаза б мои тебя не видели!..

Судя по всему, провинность Фёдора оказалась весьма серьёзной, потому что крик продолжался беспрерывно. Вдобавок что-то бумкнуло о стену — что-то весьма тяжёлое.

— Но, отец! — прорвалось между выкриками Толбузина-старшего блеяние его отпрыска. — Я же сделал, как вы сказали!..