Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри Страница 23

— Вы к себе слишком суровы, Пелагея. Заверяю, вы могли бы блистать на каком-нибудь светском мероприятии.

— Благодарю. Но сейчас мне приятнее блеснуть в безупречной переписи документов.

— Вы себя губите, — вздохнул он, продолжая виться вокруг моего стола. Ужасно бесило, что его тень то и дело падала на лист, что откровенно мешало работе и сосредоточению. — И кстати о светских мероприятиях… Давеча к нам пожаловала антреприза Медведева. Вы, должно быть слыхали?

— Нет, — ответила коротко, надеясь, что на этом порыв Толбузина иссякнет. Не тут-то было.

— А вот я вам сообщаю. В Дворянском собрании дают «Горе от ума» Шекспира…

— Грибоедова, — на автомате поправила я.

— Да-да, именно. Значится, слышали всё-таки? А уже бывали?

— Нет.

— Зря! Очень зря!..

Господи, дай мне сил…

— А как вы смотрите на то, чтобы завтра же вечером отправиться на пьесу? — не унимался Фёдор.

— Какую? — я только-только вновь сфокусировалась на документе, но слишком рано обрадовалась.

— Ну, так «Горе от ума»! — радостно пояснил Толбузин.

Пришлось опять отвлечься. Я уставилась на него с выражением лица, от которого у нормального человека уже бы сработал инстинкт самосохранения.

— «Горе от ума»? — переспросила я.

— Именно, — закивал Фёдор. — Говорят, недурственное зрелище. Очень остроумно и современно. Можно вдоволь посмеяться.

— Было бы куда интереснее и полезнее, если бы пьеса называлась «Горе от тунеядства». Уверена, кому-то она могла бы пойти на пользу.

После этих слов я снова уткнулась в работу. Толбузин помолчал некоторое время в растерянности.

— Но такой пьесы нет… — растерянно пробормотал он наконец. — Но, если желаете, могу узнать…

Я закатила глаза. А что ещё оставалось?

— Послушайте, Фёдор, — не выдержала я и перешла на самый строгий тон, — я не желаю, чтобы вы узнавали для меня о пьесах, и вообще не желаю идти в театр.

— Почему?

— Потому что работаю. Видите, сколько мне ещё предстоит сделать? — я указала на свой стол, заваленный вдоль и поперёк бумагами всех сортов.

— Но ведь это можно отложить до завтра… Или даже послезавтра…

— Кажется, ваше рабочее время подошло к концу, — заметила я, глянув на часы. — До завтра, Фёдор Климентович.

Он постоял ещё немного, а потом всё-таки ушёл, бросив напоследок невнятное прощание. Обиделся. Ну и фиг с ним. Наконец-то хоть поработать спокойно можно, чем я и занялась с превеликим удовольствием.

Но на самом деле существовала ещё одна причина, почему я не торопилась домой: дело в том, что Евдокия Ивановна ежевечерне, что называется, промывала мне мозги. Если все прочие старались относиться снисходительно к моему назначению, ну или на худой конец просто крутили пальцем у виска, то моя матушка открыто выражала протест. Её совершенно не интересовали разумные доводы, что отныне мы можем не беспокоиться о своём положении, а жить на моё, пусть и скромное, жалование.

— Что же люди скажут о нас, Пелагея?! — выла она, только я успевала переступить порог дома. — Ты об этом подумала?! Одна девица! А там же ведь одни мужчины! Какое горе!

— Мама, ну, в конце концов, мне же не выдали «жёлтый билет»**…

— Не смей! Не смей подобного произносить в этом доме! Господи, какое горе!..

В общем, ничего положительного в текущей ситуации Евдокия Ивановна не видела. Она и раньше проклинала мои интересы делами отца, но тогда Константин Аристархович был ещё жив и мог как-то повлиять. Сейчас же осталась совершенно беззащитной под этими атаками.

*Домами терпимости в то время называли бордели. Проституция была легализована, и подобные заведения прямо так и значились в документах. Это калька с французского «maison de tolérance» — «дом толерантности», но в русском варианте подчёркивали, что общество лишь «терпит» подобное зло.

**Жёлтый билет — это неофициальное название специального документа (официально — «заменительный билет» или «медицинский билет»), который выдавался в Российской империи с 1843 года женщинам, официально занимавшимся проституцией. Он был напечатан на жёлтой бумаге (отсюда и народное название), заменял обычный паспорт (паспорт изымали при регистрации) и служил одновременно: удостоверением личности, разрешением на занятие «древнейшей профессией», медицинской карточкой (с отметками о обязательных еженедельных или двухнедельных осмотрах у врача для контроля венерических заболеваний).

Глава 32.

Однако, невзирая на все трудности, хлопоты и предрассудки, я знала, что не просто занимаюсь полезным делом (а дело моё и впрямь было полезным, хоть и мелким), я имею возможность физически и легально находиться на станции, следить за происходящим и потихоньку, незаметно для всех искать информацию, которая помогла бы в главной для меня сейчас миссии — разыскать убийцу моего отца.

Когда мы время от времени сталкивались с Прошкой, он каждый раз бросал на меня пугливые вопросительные взгляды, но я ничего не могла ему сообщить, просто хранила его тайну и тщательно наблюдала за всеми обитателями, кто хоть чем-то вызывал подозрения.

Вместе с инспектором мы ещё раз ходили на место происшествия, но уже ничего, конечно, не нашли. Потом повторно проверили бушлаты служащих, но также не выявили подозреваемых. Наши первоначальные зацепки ни к чему не приводили. Про этикетку от водки вообще промолчу — «Шустовъ» никто из рабочих не употреблял, сомневаюсь, что когда-либо пробовал. Да и подпиленный болт не говорил ни о чём, кроме того, что пили его намеренно, но кто и когда оставалось загадкой.

Я не теряла надежды. И в те моменты, когда большая часть служащих расходились по домам, улучала момент, чтобы изучить архивы отца — после него осталось много различной документации, в том числе его личные записи. Константин Аристархович часто делал пометки в собственных журналах. Я незаметно перетащила их к себе и методично изучала, ища подсказки. Вот и сейчас я снова склонилась над очередной записью, выискивая намёки, которые бы привели к распутыванию дела.

— Нашли что-нибудь? — раздался голос рядом, и я вздрогнула.

Так внимательно читала, что совершенно перестала следить, есть ли кто поблизости. Да и нечасто кто-то ко мне подходил, особенно — в такое время.

— Гавриил Модестович, — констатировала я, выдыхая от облегчения, — вы хотя бы сигнал какой подавайте, когда появляетесь.

Инспектор улыбнулся, пододвинул к моему столу стул и сел сбоку. Он тоже некоторое время глядел в заметки покойного начальника. Потом повернулся ко мне.

— Кажется, мы зашли в тупик, — признал он очевидное.

Мне же абсолютно не хотелось этого признавать, но я была вынуждена согласиться:

— Похоже на то. Но я всё же не верю, что некто давно держал зло на моего отца, но никак этого не проявлял, а Константин Аристархович ничего не заметил. Он был человеком добрым и незлобливым, но вместе с тем чутким, неплохо разбирался в людях. Так мне, по крайней мере, казалось…

— Иногда мы склонны приписывать нашим родным людям излишние достоинства, — задумчиво проговорил Вяземский, а затем быстро добавил: — Я не имею в виду, что ваш отец не был достойным человеком. Вовсе нет. Я не знал его, но по многочисленным свидетельствам убедился в его исключительной добропорядочности. Я о другом. Что он мог быть не столь проницателен, как вам казалось. А добросердечие его напротив делало его беззащитным пред чужими недобрыми помыслами.

— Всё может быть, — ответила я.

Мне стало грустно. Я не позволяла себе раскисать, но иногда, в некоторые моменты печаль оказывалась сильнее. И чем больше уверялась в своей беспомощности, тем крепче становилась печаль.

— Позвольте я провожу вас домой, Пелагея? — вдруг предложил инспектор. — Время уже позднее. Вы устали, вам необходимо отдохнуть.

Меня искренне тронула его забота — тот тон, с которым Гавриил Модестович произнёс эти слова. Я понимала, что он говорит искренне, хотя какая-то часть меня ещё продолжала сопротивляться таким жестам. Всё-таки привыкла быть сильной, независимой, самостоятельной, той, что «и коня на скаку, и в горящую избу». Однако взгляд князя, направленный ко мне, почти не оставил шансов на сопротивление.