Второй шанс в мире магии - Антон Хорошев Страница 2

Он попытался увидеть. Глаза — были. Но не работали. Мир — пятна.

Расплывчатые, бесформенные, текучие. Светлое пятно — лицо. Тёмное пятно — волосы. Два тусклых огонька — глаза?

Женщина говорила. Голос — сорванный, дрожащий, ликующий. Незнакомые слова. Ни одного знакомого звука. Не русский. Не английский. Не немецкий, не французский, не японский — за тысячи часов в играх он нахватался обрывков.

Это не было ничем из них.

Мужской голос — рядом, сбоку. Низкий, грубый, тёплый. Он тоже говорил. Что-то короткое. Радостное. Потом — большая тёмная ладонь легла ему на голову. На его… крошечную голову. Ладонь накрыла её целиком.

Артём — Артём? Его зовут Артём? Его звали Артём? — закричал снова.

Не от боли. От понимания.

Он — младенец.

Он — новорождённый.

Он — в чужом теле, в чужом мире, в чужом… всём.

Он умер — и родился.

Крик не останавливался. Он кричал, пока не охрип, пока воздух не кончился, пока тело не сдалось. Его прижали крепче. Голос женщины — мягкий, ритмичный — начал что-то напевать. Колыбельную.

Он не понимал слов.

Но мелодия была красивая.

Первые дни — ад.

Нет другого слова. Ад.

Тело не слушалось. Руки — бесполезные, мягкие, вялые обрубки, которые дёргались сами по себе. Ноги — то же самое. Голова не держалась. Зрение — мутное, как через мокрое стекло. Слух — единственное, что работало нормально.

Даже слишком нормально. Каждый звук — громкий, резкий, навязчивый.

Он хотел есть — и не мог сказать. Тело кричало за него. Хотел спать — тело отключалось без спроса. Хотел думать — мозг, этот крошечный, недоразвитый, новорождённый мозг, не тянул. Мысли обрывались, путались, тонули в биологическом шуме, в потоке ощущений, которые новое тело не умело фильтровать.

Он просыпался, ел, кричал, спал. Просыпался, ел, кричал, спал. Цикл.

Бесконечный. Изматывающий.

Но он не сдавался.

Потому что между циклами — в короткие минуты ясности, когда тело было сыто и спокойно, а мозг на мгновение переставал тонуть — он наблюдал.

Женщина. Мать. Она была рядом всегда. Молодая — наверное, двадцать с небольшим. Тёмные волосы, собранные в пучок. Худое лицо. Усталые, но добрые глаза — их цвет он не мог пока различить. Руки — большие для женщины, с грубыми мозолями. Руки, которые много работают.

Мужчина. Отец. Появлялся реже — утром и вечером. Здоровый. Широкие плечи.

Борода — густая, тёмная. Голос — как гудение контрабаса. Он брал его на руки осторожно, неловко, как берут что-то хрупкое и незнакомое. Но держал крепко.

Ещё были другие. Дети. Двое — он слышал их голоса. Один — старше, тише.

Другой — громкий, непоседливый, его голос прыгал по комнате как мячик.

Комната. Дом. Он не мог его рассмотреть — только ощутить. Тёплый воздух.

Запах дыма — печь? Очаг? Деревянные стены — он чувствовал текстуру, когда его клали в кроватку. Тусклый свет — не электрический. Огонь. Свечи или лучины.

Нет электричества. Нет гула холодильника. Нет далёкого шума машин за окном.

Тишина.

Настоящая, глубокая, живая тишина, наполненная треском огня, скрипом дерева, далёким мычанием скотины, ветром за стенами.

Где он?

Когда он?

Мысль обрывалась. Мозг отключался. Тело требовало сна.

Прошла неделя. Или две. Он не мог считать дни — сознание плавало, как поплавок: вверх-вниз, вверх-вниз. Но каждый раз, всплывая, он держался на поверхности чуть дольше.

Зрение улучшалось. Медленно. Пятна обретали контуры. Он начинал различать: вот мать, вот отец, вот тёмный потолок из толстых балок, вот жёлтое пятно огня в очаге, вот окно — маленькое, затянутое чем-то — не стеклом, нет, — бычьим пузырём? Промасленной тканью?

Средневековье. Или что-то похожее.

Мысль, которая должна была его раздавить. Но не раздавила. Потому что — какая разница? Там, откуда он пришёл, у него ничего не было. Пустая квартира.

Мёртвая мать. Работа, которую он ненавидел. Жизнь, которую он проигрывал на автопилоте. Двадцать семь лет — и единственное, в чём он был по-настоящему хорош, — это виртуальные миры, которых не существует.

А теперь он — в мире, который существует. Чужой, непонятный, пугающий. Но настоящий. И он — в нём. В новом теле. С чистого листа.

Вечер. Тишина. Все уснули. Огонь в очаге догорал, бросая тусклые рыжие тени на стены.

Он лежал в кроватке — деревянной, грубой, выстеленной чем-то мягким. Смотрел в потолок. Впервые за все эти дни его разум был ясен — по-настоящему ясен.

Несколько минут, может быть, десять, прежде чем тело снова утянет в сон.

Он сосредоточился. Напрягся. Приказал своей правой руке: шевелись.

Пальцы дрогнули. Раз. Другой. Крошечные, розовые, бесполезные пальцы. Они сжались. Не в кулак — в жалкое подобие кулака, слабое, как дыхание мотылька.

Но они сжались. Потому что он приказал. Не рефлекс. Не спазм. Осознанное, волевое движение.

Маленькая победа.

Глаза защипало. Горло сжалось. Он заплакал — тихо, беззвучно, как умеют только младенцы и люди, которым очень плохо.

Впрочем, он и был младенцем.

Но внутри — внутри он был двадцатисемилетним мужчиной, который впервые в двух жизнях почувствовал что-то, чему не мог подобрать названия.

Надежда.

Нет — не надежда. Сильнее. Острее.

Голод.

Не тот, который утоляется молоком. Другой. Голод жизни. Голод смысла. Голод по всему, что он не получил в первый раз.

Пальцы разжались. Тело устало. Глаза закрывались.

Последняя мысль перед тем, как сон накрыл его:

«Ладно. Раунд второй.»

Глава 2: Первые слова чужого мира

Восемь месяцев.

Восемь месяцев — если считать по зарубкам, которые мать делала на дверном косяке. Каждое новолуние — новая чёрточка. Он заметил это на третий месяц, когда зрение наконец стало нормальным. Или нормальным для младенца — мир обрёл резкость, глубину, цвет.

И цвет его поразил.

Небо здесь было другим. Не серо-голубым, как в Москве. Глубоким, насыщенным, синим до звона. По вечерам — фиолетовым с рыжими прожилками заката. По ночам — чёрным, густым, усыпанным таким количеством звёзд, что у него перехватывало дыхание. Никакого светового загрязнения. Никаких фонарей, вывесок, экранов. Только небо — первобытное, настоящее, давящее своей бесконечностью.

Он смотрел на это небо каждый вечер, когда мать выносила его на крыльцо — подышать. Смотрел и думал: это не Земля. Не может быть Земля. Созвездия — чужие. Ни одного знакомого рисунка. Ни Ковша, ни Ориона, ни Кассиопеи. Другие звёзды. Другое небо. Другой мир.

Мысль, от которой нормальный человек сошёл бы с ума. Но Артём — Артём? Он всё ещё цеплялся за это имя, как за якорь, — провёл тысячи