Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский Страница 2

Они по-настоящему старались, не для галочки и не из страха, а потому что вчерашний день, сплавил их в команду.

— Ладно, — я позволил себе улыбку. — Вы молодцы. Вчера мы отмазались от Комаровой, документы сработали. Вы проделали хорошую работу.

Ксюша порозовела. Саня расплылся в улыбке ещё шире.

— А теперь — за дело, — я одёрнул халат. — У нас запись на девять тридцать, бабушка с мурлоком, потом в десять…

Дверь распахнулась.

Колокольчик подпрыгнул, звякнул, ударился о притолоку и завибрировал. Стёкла в стеллаже дрогнули. Ксюша подпрыгнула на месте. Саня рефлекторно шагнул к стационару (выработанный вчера инстинкт ещё не угас).

На пороге стоял Панкратыч.

Волосы дыбом. Лицо красное, но не привычным панкратычевским «сердитым» красным, а каким-то новым, паническим, с белыми пятнами на скулах. Рубашка выбилась из-под ремня с одной стороны, левый рукав закатан до локтя, правый нет.

И на правой штанине, внизу, у щиколотки, виднелись следы мелких, но яростных зубов. Ткань прокушена в трёх местах, и вокруг каждого прокуса расплывалось пятнышко крови.

— Покровский! — рявкнул он с порога, и голос его заполнил приёмную до потолка, выплеснулся в стационар и, вероятно, разбудил Феликса, потому что из глубины клиники донеслось сонное, недовольное: «Кто потревожил покой трудящихся?..» — Покровский! Выручай! Эта… эта крыса ушастая меня сживёт со свету!

Ксюша и Саня переглянулись. Потом посмотрели на меня и на штанину Панкратыча.

Я посмотрел тоже. Следы зубов были мелкие, частые, с характерным расстоянием между клыками. Милиметров пять, не больше. Размер челюсти, характер прокуса, глубина, всё указывало на зверя мелкого, но решительного, с хорошо развитым территориальным инстинктом и категорическим нежеланием делить пространство с посторонними.

Жемчужный фенек. Подарок Валентине Степановне.

— Семён Панкратыч, — я указал на стул. — Садитесь. Дышите. Рассказывайте.

Панкратыч не сел, он рухнул. Стул под ним крякнул, но выдержал. Руки легли на колени. Левая сжата в кулак, правая нервно теребит ткань брюк на прокушенной штанине.

— Я ей подарок сделал! — выдохнул он с такой горечью, будто признавался в преступлении. — Огромные деньжищи отвалил, Покровский! Своих! Кровных! Жемчужный фенек, между прочим! А теперь…

Он осёкся. Набрал воздуха. Выпустил его с таким свистом, что Пухлежуй, лежавший у Саниных ног, поднял голову и навострил ушки.

— А теперь, — продолжил Панкратыч, и голос его перешёл с рёва на хрип, — стоит мне зайти в пекарню попить чаю, как эта мелочь прыгает на прилавок, рычит, шипит и кидается мне на брюки!

Я скрестил руки на груди и слушал. Нейтральное и профессиональное лицо с той лёгкой озабоченностью, которую демонстрируют врачи, выслушивая жалобу на боль в колене, хотя уже с третьего слова знают диагноз.

Потому что диагноз и я знал. С той самой минуты, когда увидел прокушенную штанину.

— Булочка прижилась, — продолжал Панкратыч, и имя «Булочка» произносил он с таким тоном, с каким произносят имя личного врага. — Валентина от неё без ума. Спит с ней рядом, кормит с руки, в пекарню на работу берёт, шёрстку расчёсывает три раза в день. Говорит: «Ой, Булочка такая ласковая, Булочка такая умничка, Булочка меня понимает». Понимает! Ха! Знаете, что она понимает⁈

Он выставил толстый, красный указательный палец с мозолью на подушечке.

— Она понимает, что Валентина её территория. Всё в пекарне её территория! Прилавок, пирожки, стул, на котором я сижу, это тоже её территория! А я на этой территории враг! Чужак!

Ксюша за стойкой прикрыла рот ладонью. Плечи у неё подрагивали.

— Вчера, — Панкратыч понизил голос до трагического шёпота, — я зашёл к Валентине Степановне выпить чаю с ватрушкой. Каждое утро захожу, она мне откладывает горяченькую, свежую ватрушку с творогом. Я сел за столик. Надкусил. И тут эта… — он выразительно помотал пальцем в воздухе, — эта перламутровая бестия вылетает из-за прилавка, запрыгивает мне на колено и вцепляется в штанину! Зубами! Всеми сорока! Или сколько их у неё там!

— Тридцать два, — машинально уточнил я.

— Плевать, сколько! Вцепилась и рычит! Я расплескал чай и уронил ватрушку. Валентина расстраивается, бегает вокруг, приговаривает: «Ой, Булочка, ну что ты, ой, она же вас просто боится, ой, Сёмочка, не обижайтесь…»

Панкратыч посмотрел на меня с выражением загнанного в тупик полководца.

— «Боится»! Покровский! Эта тварь не боится ничего и никого! Она территорию обороняет! Я ей подарок в виде дома преподнёс, а она мне отказывает в визите в собственный подарок! Сделай что-нибудь!

Я помолчал. Выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник начал нервничать и слушать внимательнее.

Диагноз был прост.

Булочка самка Жемчужного фенека, шестой уровень, территориальный вид. За три дня она полностью, безоговорочно привязалась к Валентине Степановне. Та стала для неё центром вселенной: мама, стая, нора. Пекарня стала теплой, сытной территорией с безопасностью. А Панкратыч, заходящий каждое утро попить чаю, стал для Булочки тем, чем всегда становятся посторонние самцы на территории самки с новым хозяином: угрозой. Конкурентом за внимание.

Ирония ситуации была такой густой, что можно было намазывать на хлеб. Панкратыч купил фенека ради Валентины. Привёл его к Валентине. Организовал знакомство. Сделал всё правильно, по любви и от души. И результат оказался таким, что подарок теперь стоял между ним и женщиной, ради которой был куплен.

— Семён Панкратыч, — сказал я и сел напротив него, чтобы говорить на уровне глаз, потому что с Панкратычем иначе нельзя: если стоишь, то он спорит, если сидишь рядом, то слушает. — Булочка вас не ненавидит. Она вас ревнует.

— Чего⁈ — Панкратыч дёрнулся, как от удара током.

— Ревнует. К Валентине Степановне. Для Булочки Валентина это мама, дом и вся вселенная. А вы мужчина, приходящий к её маме каждое утро. Фенечка видит в вас конкурента за внимание хозяйки. Отсюда рычание, зубы и порванная штанина.

Панкратыч открыл рот.

— Ревнует⁈ — переспросил он. — Крыса ушастая ревнует меня к Валентине⁈

— Не крыса, а фенек, Семён Панкратыч. Редкий вид. И да, ревнует. Самки фенеков моногамны в привязанности. Одна хозяйка на всю жизнь. Любого, кто претендует на внимание этой хозяйки, они воспринимают как угрозу. Можете считать это комплиментом: Булочка кусает вас именно потому, что вы для Валентины Степановны самый важный мужчина в радиусе ста метров.

Панкратыч застыл.

На красном, обветренном лице, покрытом сеткой морщин и мелких шрамов от бритвенного станка, происходила медленная, мучительная работа. Гнев боролся с удивлением, удивление с чем-то