Безродный - Шурик Сливкин Страница 19

Александр Громов. Мой дед. Человек, которого я не знал и никогда не узнаю — потому что его убили за год до моего рождения. «Амбиции, несовместимые с имперским порядком» — так это теперь называется. В учебнике. На доске. Мелом.

Интересно, как это называлось по-настоящему. «Нежелание подчиняться»? «Отказ передать технологию»? «Слишком сильный, чтобы контролировать»?

— В начале 2004 года Канцелярия Особых Дел представила Императору неопровержимые доказательства подготовки государственного переворота. Род Громовых планировал захват власти — с опорой на свою уникальную способность.

«Неопровержимые доказательства.» Представленные Канцелярией. Черновыми. Теми самыми Черновыми, чей сын сидит через три ряда от меня.

Кирилл не повернул головы. Но периферийным зрением видел: Артём Чернов — третий ряд справа, чёрный мундир, прямая спина, лицо — спокойное, почти скучающее. Слушает лекцию о том, как его род уничтожил чужой, с тем же выражением, с каким слушал бы прогноз погоды.

И — смотрел. Не на доску. На Кирилла. Проверял реакцию.

Кирилл дал ему пустоту.

— Император издал указ о подавлении мятежа. Объединённые силы четырёх Великих Родов провели операцию в ночь с четвёртого на пятое марта. Родовое поместье Громовых — усадьба «Перуново» в Подмосковье — было окружено и уничтожено.

Белозёрский сделал паузу. Крутанул мелок. Водянистые глаза моргнули за стёклами.

— Потери со стороны Громовых — тотальные.

Одно слово. «Тотальные.» Двадцать три человека — мужчины, женщины, дети, старики — в одном слове. Как строка в бухгалтерской ведомости. Списано. Закрыто. Следующий пункт.

— Официальный список погибших включает двадцать три члена рода. Тела идентифицированы. Род Громовых прекратил существование.

Прекратил существование.

Вот я сижу. Третий ряд слева, у прохода. Серый мундир с масляным пятном на воротнике. «Прекративший существование» — конспектирует лекцию о собственном уничтожении.

Смешно? Мне — не очень.

Рука в заднем ряду. Парень из малого рода — Кирилл не помнил фамилию. Худой, с длинной шеей и любопытными глазами.

— Профессор, — голос неуверенный, но упрямый, — а были ли среди Громовых дети? На момент… операции?

Белозёрский повернулся к нему. Мелок замер.

— В списке погибших — трое несовершеннолетних. Двое — дети младшей ветви рода, девочка и мальчик, семь и девять лет. Третий — младенец, сын Егора Громова, младшего представителя основной линии.

Младенец. Сын Егора Громова.

Это — я.

— Все трое — в списке погибших? — не унимался парень.

Белозёрский помедлил. На секунду — не дольше — его глаза за стёклами стали чуть более водянистыми, чуть менее пустыми. Как будто вопрос задел что-то, что он давно и привычно обходил.

— Все тела идентифицированы, — сказал он. — Согласно официальному заключению комиссии.

«Согласно официальному заключению.» Не «да». Не «все погибли». «Согласно заключению.» Формулировка человека, который читает по бумажке и знает, что бумажка — не вся правда.

Или я слышу то, что хочу услышать. Эффект подтверждения. Предвзятость выжившего.

Хотя — «предвзятость выжившего» — это буквально про меня.

Белозёрский перешёл к «анализу последствий»: перераспределение сфер влияния, усиление Канцелярии, реформа системы контроля Ядер. Слова проходили сквозь Кирилла, как вода сквозь сито. Он слушал, конспектировал на полях брошюры (планшет — пустой, спасибо, Артём) и думал.

Двадцать лет эту историю рассказывают так. Мятеж. Подавление. Справедливое возмездие. Никто не спрашивает: где доказательства? Кто их представил? Черновы. Те самые Черновы, которые получили после уничтожения Громовых контроль над военно-промышленным сектором, энергетикой и — самое главное — над Канцелярией, которая раньше подчинялась Императору напрямую.

Мотив. Возможность. Результат. Базовая триада любого расследования.

Но расследования — не было. Потому что расследуют те, кто заинтересован в правде. А правда — опасная стихия. Хуже огня.

Это Корнеев сказал. В первый вечер. Тогда я не понял. Теперь — понимаю.

Данила Волков сидел через два ряда. Кирилл видел его краем глаза — красно-чёрный мундир, рыжие волосы, широкие плечи. Данила слушал Белозёрского — и хмурился. Не от скуки. От чего-то другого.

Когда профессор произнёс «справедливое возмездие» — Данила чуть качнул головой. Влево-вправо, еле заметно. Машинальный жест несогласия, неосознанный.

Он чувствует. Не знает — чувствует. Волковы — они такие: не умеют думать сложно, зато чуют фальшь, как собаки чуют страх. И сейчас в этой лекции — что-то фальшивое. Данила не может назвать что. Но жмёт.

Запомнить.

Лекция закончилась. Курсанты потянулись к выходу. Кирилл остался на секунду — две — три. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Вдох.

Я в порядке. Я всегда в порядке. Это — мышца. Натренированная. Крепкая.

Маленькая ложь, которую я говорю себе каждый раз. И каждый раз — работает. Потому что ложь, повторённая достаточно часто, становится конструкцией. Несущей стеной. Убери её — и всё рухнет.

Так что — я в порядке.

Открыл глаза. Аудитория почти пуста. У двери — Данила. Стоял, смотрел на него. На лице — что-то незнакомое. Не презрение, не злость. Может быть — вина. За отказанный спарринг, за слова «прячешься за правила», за поджог, в котором виноват кто-то из его людей.

Их глаза встретились.

Данила отвернулся первым. Вышел.

Ты не умеешь долго молчать, Волков. Не в твоей природе. Придёшь. Рано или поздно — придёшь.

Ужин.

Столовая Академии — длинный зал с высокими окнами, потемневшие деревянные столы, запах хлеба, тушёного мяса и казённого чая. Фарфор для великих родов, керамика для малых, пластик — для единственного стипендиата. Кирилл давно перестал обращать внимание.

Он вошёл, взял поднос, получил рагу — густое, серо-коричневое, с кусками картошки и мясом неопределённого биологического вида. Хлеб. Чай. Пошёл к своему столу у стены.

И по дороге — автоматически, как дышал, — просканировал зал.

Волковы — в центре, шумные, красно-чёрные. Данила среди них, ест молча. Ледовские — дальний угол, тихие, бело-синие. Лера — одна за столом, учебник рядом, чай нетронутый. Златовы — у окна, трое, золотые нашивки. Марго — каштановая коса, ссутуленные плечи. Малые рода — россыпью.

И — пятёрка Артёма.

Кирилл замедлил шаг. На полсекунды — не больше.

Пятёрка сидела не на своём обычном месте, в дальнем углу, в зоне Черновых. Они переместились. Ближе. За стол через один проход от стола Кирилла.

Позиционирование.

Камера.

Маленькая, чёрная, в углу над дверью. Стандартная система наблюдения — Кирилл отметил её в первый день, когда сканировал все помещения Академии. Привычная деталь, как розетка или пожарный извещатель. Красный огонёк мигал ровно, бесстрастно.

Камера на месте. Как всегда.

Он сел за свой стол. Лёха — напротив, уже ковыряет рагу.

— Как лекция?

— Познавательная, — сказал Кирилл.

— Белозёрский? Он у нас