Выход из тени (СИ) - Старый Денис Страница 17

— Разве я могу пообещать тебе то, чем владеют князья? — спросил я, немного подумав перед ответом.

— Не можешь. Но ты должен знать чаяния моего народа, — сказал торк. — Если нам вместе драться, мы должны знать, с какой глины слеплены.

Весьма интересно получается. Насколько я знал, чёрные клобуки — это скорее сборное название для всех тех степняков, которых в своё время одолела Русь или кто‑то иной, но которые решили поселиться на этих землях. Неужели они уже осознают себя единым народом? Торки, печенеги, некоторые орды половцев, берендеи? Все они уже один народ? Тогда это проблема… Но которую решать нужно будет после.

— Давай начнём с того, что тебе нужно оружие. У нас, понимаешь ли, после недавних побед оружия достаточно. Готовы ли твои воины, получив оружие и коня, встать плечом к плечу с нами и сражаться против единого врага, который точно не обойдёт стороной и ваши земли? — задал я прямой вопрос.

В целом переговоры шли как-то странно. Мы не юлили, не смотрели за реакцией друга, не выискивали подвох. Прямые вопросы — прямые ответы.

— Я готов говорить об этом на Совете Старшин. У нас много молодой поросли, безлошадной, безоружной. Но киевский князь запретил нам иметь больше одного кузнеца во всём городе. А ещё я точно знаю — был на допросах монголов — что они собирались напасть на нас, — сказал сотник Негача. — Потому мне нужно дать волчатам крови напиться, иначе у нас никакого будущего. Молодые забывают, что каждый мужчина — воин.

Переговорщик из него так себе: он сразу выдаёт свою позицию. Хотя мне это только на руку.

— Сколько можешь привести с собой воинов? — спросил я, подразумевая, что об остальном мы уже договорились.

— Две с половиной тысячи, если ты их оденешь и дашь оружие. И ещё три сотни бронных конных. То наставниками и дядьками молодым будут, — назвал весьма впечатляющую цифру Негач.

Да, безусловно, почти три тысячи — это не так уж и много по отношению к монгольскому войску. Даже такому, явно отличающемуся от армии вторжения. Но когда мы собираем свою армию, словно мозаику, такое число союзников выглядит весьма внушительно.

— Завтра я отправляюсь к половецкой крепости. Как до неё добраться, я тебе расскажу. Если приведёшь всех тех, о ком говоришь, но не позднее чем через две недели, то я дам каждому твоему воину оружие и коня. Но конь будет монгольский — иных не ждите, — строго и решительно сказал я.

Уже через пару минут торк вышел из моей комнаты и, судя по всему, спешно направился к своему отряду, чтобы ехать в Торческ с посланием.

А вот что с ними делать в будущем? Да, это может и сильно самонадеянно, но я начинаю думать, как будет построена Русь после монголов. Так, как это выглядит сейчас — неприемлемо. Пусть даже и Великая Смута случится. Но нам нужно сильное государство, а не вот это все…

Жестокость, кровь… Как же этого не хочется. Но что делать, если уже в следующем году, или через год, в случае, если монголы будут разбиты, они придут вновь и тогда… А вот будет единый правитель, то и сопротивляться можно.

— Берладники ещё придут… Черниговский князь, я в том убеждён, пришлёт своих воинов. Хотя бы для того, чтобы показать, что его власть здесь ещё имеет вес, — с воодушевлением говорил мне Вадим.

— И ты хочешь с этими восемью тысячами, из которых многие будут неопытны и ещё не встречались с монголами, идти на полевое сражение? — добавил я, внося долю скепсиса в наш разговор.

Вадим задумался. Он был неглупым человеком, но победа повлияла на воеводу так, что он вёл себя словно ребёнок. Нужно было опустить его на землю, чтобы вернулось трезвое соображение. Никаких полевых сражений, только с упором на крепость. И то… Дай Бог, чтобы артиллерия была хоть какая и она имела психологический эффект для врагов.

— Мы сможем выстоять, только если будем за стенами и совершать вылазки. Иначе никак не одолеем монголов. Так что я уже завтра возвращаюсь к половцам и буду держать связь со своим городом. Если ты со мной — отправляемся, — сказал я.

Вадим посмотрел на меня с обидой, но кивнул.

На самом деле я ожидал даже не восьми тысяч — надеялся на большее число ратников. И это без торков. Булгары обещали прислать людей. Пришли вести от аланов — туда отправилась Земфира, жена Лепомира. Аланы тоже приведут полторы тысячи своих воинов.

У них восстание пошло на спад, и освободились те непримиримые, кто не был разбит монголами в боях, но при этом ещё сохранял хоть какую‑то веру в то, что с потомками Чингисхана можно воевать. Ну и которым теперь просто негде прислониться. Свои выгонят, или сдадут монголам, чужие… А кто примет? Вон, венгры приняли беглых половцев, так уже монголы прямо заявляют, что венгров воевать будут.

Между тем, вести о том, что мы разгромили один из монгольских отрядов, разграбили их стойбище, а теперь ещё и одолели их в полевом сражении, должны разлететься по многим местам. Люди будут думать, как им поступать. А гонцы, разосланные повсюду с призывами на бумаге, будут говорить о начале сборов для борьбы. Коммуникация — великое дело, как и пропаганда. Не опираюсь на это, но надеюсь.

На следующий день, с самого утра, когда ещё только всходило солнце, мы стали собираться в путь. Прощаться с периной и мягкой постелью было тяжело, но я тешил себя надеждой, что у меня будет такая же — но уже на семейном ложе. И кроме того, что тёплое одеяло будет меня согревать, рядом будет и жена. Она еще та грелка на все, ну или почти все, тело.

Вот за это, в том числе, я сейчас и дерусь. Ведь в каждой войне, кроме великой идеи, существуют ещё и частности. Кто‑то воюет потому, что убили его родных, или враги лишили многого, может дома. Иные — потому, что вражеская пуля настигла друга или сослуживца. Кто‑то защищает свой дом и понимает: если на дальних подступах не одолеть супостата, враг обязательно придёт к тебе, и тогда ты уже не сможешь защитить семью и детей.

И вот для меня всё это уже сложилось воедино.

Я сел на коня и возглавил колонну. Некоторое время буду идти впереди всех, а потом уже стану посылать разъезды разведки. Хотел проехать и с Субэдеем рядом. Может получиться разговорить старика и тогда я что-нибудь еще пойму: настроение ордынцев, их истинные цели.

Среди нашего построения шли огромные обозы. У монголов мы взяли необычайно много оружия, в том числе и русских доспехов. Тут же у нас объявилось немало сокровищ. Субэдей, судя по всему, руководствовался принципом: все свое ношу с собой. Возил и золото и драгоценности, серебряные гривны.

Как раз когда должны будут прибыть наёмники из Генуи, мне будет чем расплатиться с ними. А ещё я очень надеялся, что моё послание венгерскому королю также сыграет свою роль — и он пришлёт наёмников. А если нет, то оставалось ещё послание половецким ханам, которые сбежали в Венгрию. Не пора ли им вернуться и дать бой монголам? Рассчитывать на это вполне можно.

Уверен, что прямо сейчас монгольское войско уже не представляет такой грозной силы, как ещё несколько месяцев назад. И Владимир продержался дольше, и Москва изрядно покосила ордынцев. Вщиж, судя по всему хорошо оборонялся и немало врагов защитники города побили. Вот, мы… Сколько уже только я с союзниками разгромил? С мелкими отрядами, на которые мы охотились, как бы не двадцать пять тысяч монголов выкосили. Ведь только в стойбище выбили и сожгли без счету.

Мы двигались на юг. Мои разведчики столкнулись с разъездом монголов, и возникло предположение, что они движутся примерно параллельно нам. И уже было понятно, куда именно. Так что я приказал ускориться. Нужно успеть быстрее Бату-хана, чтобы завезти обозы в лес, к Острову.

— Великий багатур, — обратился я к Субэдею, который ехал рядом со мной. — А зачем монголам нужна Русь? Не только же потому, что встретились на Калке? Тогда ты покарал многих. И… знаешь ли ты чего мне стоило не отдать тебя на растерзание молодому князю Козельска Ивану? Его отца ты убил.

Бывший монгольский военачальник по большей части молчал. Я даже не надеялся на быстрый ответ, но он всё‑таки прозвучал: