Духолов - Виктор Ступников Страница 14

Вместо этого я подобрал один камешек со стола. Он лёг в ладонь приятной обкатанной тяжестью, тёмно-синий бок поблескивал в свете окна.

Я мысленно потянулся к нему так, как меня учил Велес. Лёгким касанием, без напора, как трогают пальцем поверхность воды, проверяя температуру.

Внутри не было ничего.

Не «ничего» в смысле слабой искры или приглушённого отклика, какой бывает у речной гальки, пролежавшей пару лет на солнце. А ничего в смысле полной пустоты, какая бывает у куска асфальта или у фабричного стекла. Камешек был мёртв ровно настолько, насколько вообще может быть мёртв предмет.

— Красивые, — согласился я. — Бран, дай-ка свой нож на минутку.

Бран, не отрывая счастливого взгляда от россыпи, протянул мне свой рабочий нож, заточенный по-плотницки, чтобы снимать тонкую стружку. Жарило сделал короткое движение рукой, будто хотел прикрыть товар ладонью, но передумал и сменил жест на радушный.

— Молодой человек интересуется качеством? — пропел Жарило. — Понимаю, понимаю. Подмастерье. Дотошность — это хорошо. Только аккуратнее, камешки нежные, древние, не люблю, когда щупают…

— Я аккуратно, — пообещал я.

Я положил камень на угол прилавка, прижал большим пальцем и провёл по синему боку лезвием. Не глубоко, а так, как соскребают воск со столешницы. Под лезвием тихо хрустнуло. Лезвие пошло легко, слишком легко для камня, и за ним потянулась тонкая синяя стружка, скрутившаяся на ноже в маленький завиток.

Под синим оказался серый.

Не благородно-серый гранит, не сланец, не хотя бы базальт. Обычный речной голыш. Таких сотни лежат в полусотне шагов отсюда, под мостом, у воды. С одной стороны на нём даже сохранилась белёсая полоска от прежнего лежания в иле. Я снял ещё пару стружек, для убедительности, и положил нож рядом.

В лавке стало тихо. Слышно было, как Бран медленно соображает: взгляд у здоровяка переехал с камня на стружку, со стружки на Жарило, с Жарило обратно на камень. Лоб у Брана пошёл складками.

— Жарило, верно? — мягко спросил я. — Скажи, а «Истинная Сила» — это та краска для заборов, которую вчера у маляров на площади недосчитались? Потому что пахнет она именно так.

Я положил камешек обратно на прилавок, синей частью кверху, серым царапучим боком к Жарило.

Жарило открыл рот. Краска отлила у него от щёк, потом прихлынула обратно, и через секунду его сухое лицо приобрело замечательный цвет. Что-то между варёным раком и редиской. Глаза забегали по лавке в поисках выхода, нашли дверь, нашли окно, нашли почему-то даже потолок.

— Ты… — выдавил Жарило. — Ты, малец, соображаешь, что сейчас…

— Эй, — сказал Бран медленно. Лоб у здоровяка собрался в тяжёлую складку, и стало видно, что в Бране всё-таки два метра роста и плечи в дверной проём. — Эй, ты чего? Ты камни крашеные нам впарить хотел? За серебро?

— Я не… — Жарило начал сгребать камешки обратно в мешочек, причём руки у него тряслись, и пара камней укатилась под прилавок. — Это недоразумение! Это другая партия! Меня самого обманули, я пострадавшая сторона, я…

— Ты — пострадавшая сторона, — согласился я. — Это, пожалуй, скоро будет верно.

Жарило подобрал последний камень, дёрнул шнурок мешочка зубами, потому что пальцы не слушались, и попятился к двери, не сводя с меня глаз. И тут я разглядел то, что раньше прятала пёстрая расцветка халата. На бархатном мешочке, у самого узла витого шнурка, мелкими жёлтыми стежками была вышита гончая в круге. Та самая, что красовалась утром на жилетках троицы из переулка. На пороге он остановился и нашёл в себе достоинство для прощальной реплики.

— Вы ещё пожалеете, — пообещал Жарило, брызгая слюной. — Оба. И мастер ваш тоже. Жарило не забывает.

— Жарило не забывает тырить краску для заборов, — уточнил я. — Это я уже понял.

Дверь хлопнула так, что зазвенели жестянки на новой полке. Сладкий приторный дух остался висеть в лавке, к счастью постепенно растворяясь в привычном запахе сухих трав.

Гончая в круге на мешочке барыги. Жилетки в переулке. Скучающий парень с семечками у колодца. Три встречи за одно утро складывались в картину, которая мне не нравилась: Ищейки прощупывали нашу лавку с разных сторон — силой, наглостью, обманом, по очереди, как простукивают забор в поисках слабой доски. Сегодня доска не поддалась. Только тот, кто ищет слабину так старательно, редко останавливается после первой неудачи.

Бран медленно сел на табурет у прилавка. Табурет под здоровяком крякнул.

— Лука, — сказал Бран виновато. — Я ж чуть не…

— Не чуть, — утешил я. — Я бы тебе не дал.

— Спасибо, — серьёзно сказал Бран.

— Не за что. Лучше скажи, как ты вообще про «Колодец» додумался.

Бран немедленно засиял заново и начал объяснять про бревно, в которое он, оказывается, переписал руну с потолочной балки в собственном сарае, перепутав верх с низом, потому что смотрел на балку лёжа.

Я слушал вполуха и думал о том, что день складывается интересно: за одно утро меня успели прижать в переулке, отпугнуть местных гопников магическим пылесосом и попытаться продать ведро речной гальки по серебряному за штуку. Если такими темпами пойдёт до вечера, к ужину я успею пережить пожар, наводнение и сватовство.

Велес пришёл часом позже.

Я услышал его шаги ещё с улицы. Узнал их по особому ритму, с которым мастер вступал в собственную лавку: два неровных шага, пауза, скрип половицы у порога. Сегодня к ритму прибавилась тяжесть. Велес вошёл, сутулясь, и я сразу понял, что у мастера был трудный день. Возможно, куда труднее моего.

На плече у Велеса лежал длинный свёрток, обмотанный плотной серой тканью и перевязанный накрест бечевой. Свёрток мастер придерживал обеими руками, бережно, как держат не груз, а пациента. Под глазами у Велеса легли тени, на сапогах налипла белёсая дорожная пыль, в седой бороде запутались две сосновые иглы.

— Мастер Велес, — начал я, — у нас тут…

Велес поднял ладонь коротким жестом, который означал «потом». Поставил свёрток на рабочий стол, сам пошёл к двери и аккуратно задвинул засов. После этого подошёл к окну и опустил холщовую штору, какую обычно опускал только на ночь.

Я переглянулся с Браном. Бран перестал улыбаться.

— Мастер, — спросил я ровно, — всё в порядке?

Велес сел на свой высокий табурет у стола. Опёрся локтями. Помолчал. Потом потёр ладонью лицо снизу вверх — жест уставшего человека, который собирается с мыслями перед тем, как сказать вслух то, что давно сидит в голове.

— Наша лавка, парни, — медленно сказал Велес. — В плачевном состоянии.

Бран издал какой-то звук. Не вопрос, а что-то похожее на «эм?». Я молчал.

— У меня долги перед Магистратом, — продолжал Велес, глядя в стол. —