Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 13

Отдав деньги, я чувствовала себя одновременно и безумно расточительной, и невероятно счастливой. А надев это платье в день отъезда, я ловила на себе косые укоризненные взгляды работниц нашего приюта. В них прямо так и читалось: «Смотри-ка, как вынарядилась! Графские милости кружат голову-то...»

Но теперь их пересуды волновали меня куда меньше.

Пальцы скользили по гладкой материи, и сердце замирало в предвкушении. Ведь это платье казалось мне не просто одеждой… Это были мои доспехи в битве за жизнь несчастного сироты и... для встречи с новым, неведомым миром.

Несмотря на хлопоты с платьем, на первом месте для меня все же был Феденька и его удобство в поездке. Как-никак больному ребенку предстояло путешествие в поезде, где наверняка гуляли сквозняки, и можно было лишь надеяться на подобие комфорта.

К моему огромному облегчению в этом я ошиблась, потому что граф купил для нас с Федей билеты II класса. Где, как мне сказали, имелись удобные спальные места, и было отопление.

Но я чуть ли не потеряла дар речи, когда на перроне увидела одну из наших приютских нянек — Акулину! И судя по огромному баулу, который сжимала в руках женщина, она ехала в Петербург вместе с нами.

— Ваше сиятельство, зачем вам нужна нянька?! — вырвалось у меня, когда я увидела на перроне Акулину с её багажом.

Граф усмехнулся, поправляя перчатку.

— Ну, уж точно не для моего присмотра, Настасья. Успокойтесь, она приставлена к мальчику. Дорога долгая, а он слаб, ему потребуется постоянный уход. А Акулина женщина опытная.

— Но я-то тогда здесь зачем? — не удержалась я, чувствуя, как в душе закипает обида. — Я и сама прекрасно справлюсь! Я ведь для того и еду, чтобы присматривать за Федей!

— Душенька… — граф произнес это мягко, так, что у меня по спине пробежали волнительные мурашки. — Вы, конечно, образец самоотверженности. Но позвольте мне лучше вас знать, что ждет нас в Петербурге. Ваше попечение о мальчике не ограничится одной только дорогой.

— Я не совсем вас понимаю, ваше сиятельство…

Граф сделал паузу.

— В Петербурге у вас будут… иные обязанности. Мы должны будем посетить кое-какие заведения. Разве можно побывать в северной Пальмире и не увидеть Летний сад, не пройтись по Дворцовой набережной, не посетить Эрмитаж? Это было бы преступлением против хорошего вкуса. А уж с вашим-то врожденным чувством прекрасного — и подавно.

Я слушала его, не веря своим ушам. Какие сады, какие набережные, когда решается судьба ребенка?!

— Ваше сиятельство, я еду не на гулянья! — попыталась возразить я. — Мое место возле Феди!

— Ваше место, милая моя, — перебил он меня уже с легкой холодностью в голосе, — там, где я его определю. Акулина обеспечит мальчику надлежащий уход, а вы… вы должны будете выглядеть соответственно. Вам придется представлять не только себя, но и Мологский сиротский приют. Надеюсь, вы меня понимаете?

Он не стал ждать моего ответа, тут же кивнул Акулине, чтобы та занимала место в вагоне, и предложил мне руку. У меня же подкосились ноги.

Выходит, что я еду в Петербург не столько сиделкой, сколько… его спутницей!

И от одной этой мысли мне стало одновременно и страшно, и сладостно.

Глава 16

Поезд тронулся настолько плавно, что я лишь по дробному стуку колес и поплывшим за окном огням вокзала поняла — мы едем…

Я сидела, сжимая в руках свою дорожную сумку, которую сшила мне тетка из старого ковра. И чувствовала я себя так, словно меня подхватила и понесла неведомая река.

Граф, проводив нас в наш вагон, с легким поклоном удалился в свой, первого класса. Оставшись одни, мы с Акулиной молча устроились на своих местах, но перво-наперво я позаботилась о Феденьке. Его я устроила на самом удобном, как мне показалось, месте. И мальчику оно, бесспорно очень понравилось.

Он с восторгом покрутил головой, а потом уставился в окно и замер. Но вскоре, убаюканный мерным ходом поезда, мальчик заснул.

Я поправила ему подушку и только тогда заметила на губах Феденьки счастливую улыбку. Похоже, для него эта поездка станет незабываемым путешествием. Для меня, судя по всему, тоже…

Вагон второго класса был пределом мечтаний обычного путешественника: просторное помещение с мягкими диванами, обитыми темно-синим плюшем. Над ними откидывались такие же мягкие полки для второго пассажира. Всё вокруг блестело лакированным деревом. Пахло раскаленной жестяной печкой, лаком и едва уловимым запахом угольного дыма.

Когда стемнело, проводник зажег лампы под матовыми колпаками, и вагон озарился мягким уютным светом.

Лежа на своем спальном месте, я долго не могла уснуть, прислушиваясь к ночным звукам: храпению какого-то купца за занавеской, перекличке кондукторов на остановках, однообразному, укачивающему перестуку колес.

Мысли путались: страх за Федю, горечь от слов графа и та самая сладостная, пугающая догадка, от которой щемило сердце.

В то же время Туршинский купил мне билет во второй класс, тем самым указывая мне на пропасть между нами. Но что-то мне подсказывало, что в Петербурге границы между нами могут стать не такими уж непреодолимыми.

Утро застало нас за чаем, который подали в жестяных подстаканниках. Граф ненадолго зашел к нам, весь такой свежий и невозмутимый. Он осведомился о самочувствии Феди и, встретив мой робкий испытующий взгляд, лишь заметно улыбнулся уголком губ. И эта улыбка снова заставила мое сердце учащенно забиться…

И вот, наконец, за вагонным окном я увидела такой долгожданный Петербург!

Сначала, будто парящий в молочно-белом небе, на горизонте показался купол Исаакия. Затем поезд, замедляя ход, пополз по бесконечным путепроводам, и я, прильнув к окну, увидела его — город-сказку, город-видение, до боли знакомый мне по моей прежней жизни, а также по старым учебникам и открыткам.

Тот же суровый, величественный размах, те же строгие линии набережных и каналов, те же силуэты дворцов… Здесь даже воздух был каким-то другим — соленым, пропитанным дыханием Невы и истории.

«Северная Пальмира»… Теперь я понимала, что граф абсолютно прав. Не увидеть это и впрямь было бы преступлением. Но не против вкуса, а против самой души.

Я смотрела на знакомые и одновременно незнакомые мне улицы, и восторг смешивался с щемящей тоской. Ведь этот город был таким же загадочным, как и моя странная судьба, забросившая меня сюда. И теперь