Ловелас. Том 4 - Илья Взоров

Ловелас. Том 4

Глава 1

Сажали меня в полицейскую машину по классике — на задние сидение, нажав на голову сверху, чтобы я не ударился макушкой. И не засудил LAPD на миллионы долларов. Все, что я успел — это крикнуть Франческо, нашему ночному охраннику, что меня взяли городские копы из отдела нравов и чтобы он срочно разыскал Аарона. Тот лишь кивнул.

Машина рванула с места без сирены, без мигалки, и в этой тишине было что-то ещё более угрожающе, чем в любом завывании полицейской трели. На переднем сиденье полицейские молчали. Я тоже помалкивал — опыт жизни в России и ускоренный курс выживания в Лос-Анджелесе пятьдесят второго года сходились в одном базовом правиле: пока тебя не спросили, рот лучше держать закрытым. Особенно если на запястьях наручники и ты не уверен, какая именно из твоих многочисленных недавних шалостей всплыла на поверхность первой. Ага, не верь, не бойся, не проси.

Мы свернули с Уилшира, потом ещё раз, и я по силуэтам зданий понял, что везут в Голливудский дивизион — массивную трёхэтажную коробку на Вилкокс-авеню, выстроенную ещё перед Первой мировой и за прошедшие сорок лет успевшую впитать в свои охряные кирпичные стены ровно столько человеческого пота, страха, сколько вообще способно впитать казённое здание. Я видел его раньше, проезжая мимо по делам, и всякий раз думал, что это какая-то мутная гибридная архитектура — то ли школа, то ли почтамт, то ли тюрьма, и вот теперь выяснилось, что моё чутьё не подвело: пункт назначения у местных копов был один.

«Форд» вкатился во внутренний двор, развернулся, бампером ткнулся почти в стену. Меня выдернули наружу за локоть, и асфальт под подошвами показался необычно чёрным, как старая фотопластинка. Внутри пахло хлоркой, блевотиной и кофе из кофейника, который не выключали, наверное, с инаугурации Трумэна. Дежурный сержант за высокой деревянной стойкой, лысый, в очках на кончике носа, поднял голову, посмотрел на меня поверх стекол и снова уткнулся в свою писанину. Я был для него не персоной, а порядковым номером на сегодняшний вечер. Где-то номер двенадцатый, может быть, четырнадцатый.

Дальше пошёл конвейер, отлаженный тысячами таких же бедолаг до меня. Сначала с меня сняли наручники — только для того, чтобы подвести к чёрной чугунной решётке, поставить лицом к стене с разметкой роста, дать в руки белую табличку с номером дела и щёлкнуть фотоаппаратом «Графлекс» на штативе сначала в фас, потом в профиль. Вспышка ослепила, я моргнул — а в голове отчего-то крутилось, что эти два кадра уже сегодня к ночи окажутся в редакциях газет Херста, и значит, к утру моя физиономия с табличкой будет на первых полосах сорока изданий от Бостона до Сан-Франциско. Обзорная статья будет называться, скорее всего, как-нибудь патетично — «Конец порнографа из Калифорнии» или «Час расплаты для короля кроликов».

Отпечатки сняли быстро и грубо: полицейский взял мою ладонь, прокатали каждый палец по чёрной маслянистой подушечке, потом прижал к карточке. Десять овалов, плюс два контрольных — большие пальцы. Карточку дежурный аккуратно убрал в плотный жёлтый конверт — судя по разговорам — её утром отправят в Вашингтон, в Бюро идентификации ФБР, где она ляжет в общую картотеку.

Чернила оказались густыми и въедливыми, как тушь моего деда, и оттереть их в умывальнике с обмылком серого хозяйственного я не смог даже наполовину.

Личные вещи описывали так — дежурный называл вслух, второй полицейский записывал в книгу. Часы наручные, золотые, «Лонжин», один. Запонки, золото, инициал «K», пара. Зажим для галстука, серебро, один. Бумажник кожаный, чёрный, один: банкнот сто долларов — две, банкнот двадцать долларов — шесть, банкнот десять долларов — три. Не поленились и вписали даже номера.

Ключи на металлическом кольце, восемь штук. Ремень кожаный, чёрный, с латунной пряжкой, один. Запонки с галстуком и ремень я отдал особенно неохотно — без них я чувствовал себя так, будто меня раздели. Видимо, в этом и был смысл процедуры. Сорочка моя, прежде безупречно отглаженная для голливудской вечеринке в местной прачечной, к этому моменту приобрела вид, прямо скажем, не презентационный.

Меня провели по узкому коридору в допросную — серая клетушка три на четыре метра, металлический стол, прикрученный к полу, два стула по одну сторону, один по другую. На стене — большое зеркало, явно одностороннее. Или я так себя накручиваю и односторонние еще не изобрели? Лампа на потолке светила голым казённым светом, от которого все лица сразу становятся виноватыми. Меня усадили на одиночный стул, наручники не вернули — уже что-то.

Я успел просидеть в одиночестве минут пять, гоняя в голове разные нехорошие мысли — за мылом в душе не наклонятся и все такое подобное — когда дверь открылась. Первым вошёл тот самый длинный детектив, что меня арестовывал — Догерти. С ирландской физиономией и сигаретой в зубах. Сел напротив, бросил на стол кожаную папку, в которой что-то лежало.

А следом за ним вошла она.

На пороге допросной возникла молодая женщина лет двадцати пяти — тёмные волосы убраны в строгий низкий пучок, никакого макияжа за исключением аккуратного слоя помады цвета хорошего бордо, безупречный двубортный костюм цвета графита, подобранный по фигуре, белая блузка, маленький жемчуг в ушах, кожаный портфель в руке. У меня в голове заиграла песня «Черные глаза».

Она шагнула в комнату с такой уверенной строгостью, какая бывает только у людей, которые в свои двадцать пять успели десять раз доказать, что имеют право здесь находиться. Дверь за ней закрылась, и я мысленно перекрестился: господи, благодарю тебя, в этом тёмном царстве всё-таки есть лучик света. Фигурка у «черных глаз» была загляденье — песочные часы, грудь где-то между двойкой и трешкой. И кольца на пальце нет! Я бы такую чаровницу хоть завтра снял в журнале…

— Мистер Миллер, — произнесла она, садясь рядом с Догерти и раскрывая свой портфель, — меня зовут Хелен Прескотт. Я заместитель окружного прокурора графства Лос-Анджелес, бюро экстрадиций.

— Очень приятно, мисс Прескотт, — я попытался изобразить лучшую голливудскую улыбку, какой пользовался на вечеринках. — Признаюсь, я даже немного рад. Если бы я знал, что моё знакомство с системой уголовного правосудия начнётся со столь очаровательной её представительницы, я бы давно уже что-нибудь нарушил, специально и с удовольствием.

Догерти у себя в углу хмыкнул — короткое, как