Николай Лукин - Судьба открытия Страница 77

Ему сейчас словно становится тесно в мирке своих лабораторных забот. Ему хочется действовать, проламывая стены тупика, круша вокруг себя несправедливость. А каким способом и где он мог бы действовать, этого он пока не знает. Но как ему надоела проклятое чувство беспомощности!

Мысль о судьбе и будущем открытия у него уже сама собой смыкается с мыслями о том, насколько в России унижен простой человек, о страшной нищете, о своем теперешнем бесправном положении, о недавних возмутительных рудничных катастрофах, о преступном произволе властей. Все это для него прочно связано в общий сложный узел.

Надо действовать. Через неделю он отправится в Харьков, чтобы побывать на почте. Он очень ждет писем в ответ на свои. Ему необходимо разыскать Осадчего либо — еще лучше — Глебова.

И примечательно вот какое обстоятельство: часто думая о письмах, он почему-то редко вспоминает о свеем стремлении уехать в эмиграцию.

В последних числах января Лисицын безрезультатно съездил в Харьков. Для предъявителя рубля номер ТЗ 800775 писем на почте не оказалось.

Спасатель Макагон толковал с приятелями про несчастные случаи на шахтах. Макагон пытался обобщать.

— Як начнет, то начнет, — говорил он. — Як нема, то нема.

Так, собственно, в ту зиму и было. Январь на спасательной станции закончился тихо, но затем началась полоса ежедневных тревог. Иногда команда работала даже в двух рудниках одновременно, разделяясь на две половины. Вызов следовал за вызовом. А к весне как-то вдруг наступило затишье.

Снег уже растаял. Лужи во дворе то сверкали солнечными блестками, то морщились от холодного ветра.

Пользуясь наступившей передышкой, Лисицын условился с Терентьевым о своей новой поездке в Харьков. И тотчас же, замкнув по обыкновению комнаты, велел заложить для себя лошадей.

Доехав до железной дороги, он отпустил экипаж. Вошел в зданьице вокзала. Однако выяснилось, что поезд опаздывает: где-то, по слухам, недалеко от Ростова, путь поврежден весенним паводком.

Пять-шесть пассажиров понуро сидели на скамейках. Поезда можно было ждать только к вечеру. Лисицын тоже сел. Смотрел на часы, вставал, выходил на перрон, опять усаживался, в третий раз перечитывал взятую с собой газету. А вечером, когда уже совсем стемнело, к пассажирам выглянул телеграфист и равнодушно проговорил:

— Чего вы ждете-то? Сию минуту принята депеша. Через сутки будет поезд, не раньше!..

Лисицыну пришлось по непролазной грязи, в темноте возвращаться домой.

Потеряв в степи калоши, покрытый вязкой глиной едва ли не по пояс, он добрался до спасательной станции лишь глубокой ночью.

Прошел по коридору. Привычным движением щелкнул ключом. И вот он у себя.

Возле порога снял грязное пальто. Повесил, чтобы высохло. Начал здесь же расшнуровывать ботинки. Нагнулся и внезапно замер, задержав дыхание: из лаборатории донесся странный стук.

Стук повторился. Словно чьи-то торопливые шаги. Сейчас сквозь узкую дверную щель заметно: там зажжен электрический свет…

С похолодевшим сердцем Лисицын кинулся туда, но еще прежде, чем он добежал до двери, в лаборатории грянул оглушительный удар. Вместе со звуком удара что-то пронзительно скрипнуло, зазвенело множество стеклянных осколков.

В тот кратчайший миг, когда он распахивал дверь, с лабораторного стола в окно прыгнул сгорбившийся человек. На малую долю секунды перед глазами мелькнула спина с втянутым в плечи затылком. Никаких подробностей Лисицын не успел отметить в памяти: в окно юркнуло нечто темное.

Оконные переплеты и стекла были вышиблены, очевидно, ударом дубового стула. Этот стул с отломившейся ножкой лежит на столе, на разбитых бюксах и колбах. Растоптано много приборов. Поблизости — так тщательно оберегаемый пластинчатый фильтр. У фильтра напрочь отломаны краны, и весь его граненый корпус рассекают лучевые трещины.

«Тетради?» — подумал Лисицын, схватившись за выдвижной ящик стола. Тут же вспомнил, что еще прошлым вечером он положил их не сюда, как обычно, не в ящик, а на полку с книгами.

Бросил быстрый взгляд на полку. Тетради здесь!

Лаборатория разгромлена. Из черной пустоты окна веет ледяной ветер.

Лисицын перегнулся через стол, посмотрел в окно. Потом увидел рядом со столом табуретку. Медленно опустился на нее. Оперся локтями о колени. И так, не шевельнувшись ни разу, просидел всю ночь до утра.

А Макар Осипыч перед утром беззвучно вошел в здание станции и, никем не замеченный, прокрался по коридору в аптечку. Будто бы невинным сном спит тут на своей кровати. Он был возбужден и в конечном итоге очень доволен собой. Что касается тетрадей — не такая уж пока беда, он сумеет их добыть другим заходом, от его проницательности в дальнейшем они не ускользнут! Но зато все остальное ему нынче удалось на славу. Точь-в-точь, как в его любимых книгах: восковой слепок, сделанный с замочной скважины, и тонкое искусство, с которым он проник к Пояркову, орудуя специальными отмычками. А главное, что наполняет его гордостью и поднимает в собственных глазах, — это финал отважной операции. Он не растерялся в критический момент. Не только Брекколано из «Ущелья ужасов», но даже сам Ник Картер не мог бы лучше выйти из отчаянного положения. Все получилось в полном, восхищения достойном совершенстве!..

Дежурные спасатели ночью слышали грохот в комнатах Пояркова.

— Пьяный пришел, видать? — спросил кто-то из них.

— Не, — ответил Кержаков, — уронил чего. С чудачеством штегарь… А пить — вроде вовсе непьющий.

Терентьев на следующий день только разводил руками. Он впервые, кстати говоря, перешагнул порог лабораторной комнаты Лисицына. Здесь долго восклицал.

— Случай-то какой! Батенька! — и разглядывал разбитое окно. — Что прикажете делать? Ума не приложу!

Теперь Ивану Степановичу стало страшно за себя. А вдруг это полицейский розыск? Дознаются, кто беглого укрыл, — беды не оберешься!

Окно починили. Галущенко и другие спасатели бурно обсуждали происшествие. Ими оно было истолковано, как попытка обворовать Пояркова. Все бранили кочующий поблизости цыганский табор. Возмущались. Строили множество всяческих предположений.

Только недели через две общие разговоры на спасательной перешли к теме иного порядка: на «Магдалине» к запальщику Потапову возвратился сын. А молодой Потапов — слесарь. На рудниках известный, уважаемый. И ездил он по каким-то собственным делам в столицу. Вернувшись, рассказывает, как в Петербурге на заводах потребовали, чтобы работать по восемь часов в день, а хозяева в отместку уволили семьдесят тысяч человек. И семьдесят тысяч семей сразу остались без хлеба, без крова!