Виктор Ночкин - Русский космос Страница 75

– Диафрагма, – сказал Тим.

– Сам вижу. Но для чего она здесь?

– Может, сенсусы через нее что-то наружу выбрасывают?

– Что выбрасывают?

Тимур пожал плечами, хотя в скафандре это бессмысленно: мягкие шарниры давали определенную свободу действий и маневренность, но подобный жест напарник заметить не мог.

– Может, отходы…

– Да какие, к Дадалу, отходы?! В этом весь смысл Фабрик, Карен же рассказывал: сенсусы так все настроили, что они безотходные вообще, любое вещество для чего-нибудь да сгодится!

Голос Романа был раздраженным и чуть ли не презрительным. Он очень тяжело переживал эту ситуацию, свое беспомощное положение, а еще, судя по всему, боялся и одновременно злился. Нервничал, в общем. Тимур тоже боялся, но как-то не совсем обычно… отстраненно, что ли? Вроде и понимал, что смерть близка, как никогда, что еще час – и конец им обоим, и умирать вроде не хочется, но в то же время было такое чувство, словно его все это напрямую не касается, уверенность какая-то, что он ни при чем.

«А ведь Старец где-то там, – подумал Тим. – Совсем рядом, внутри этого бугристого шара, сам Вознесенный! Вдруг, если получится туда пробраться да если людей отыщем… вдруг нас с Романом в Ядро доставят, а потом – почему бы и нет? – Старец на непрошеных гостей взглянуть пожелает, побеседовать… Нет, точно, не могу я сейчас погибнуть, не допустит Всевечный такого. Хотя… есть ли Всевечному дело до меня? – От этой мысли Тимур даже вздрогнул. – Не смей думать так, что за ересь! Отцу Небесному до всего есть дело, до всех… Да полно, что за самонадеянность? Не смотрит Он на тебя, не видит, не знает, ты не нужен Ему». Тимур сморщился, испытав почти физическую боль. Впервые – впервые! – в сознательной жизни он ощутил себя наедине с самим собой, невзирая на висящего рядом напарника и полную людей сфиру внизу, понял, что одинок, что никто не смотрит на него – ни из мира людей, ни из Высшего мира – никто не отвечает за него, не направляет, не благоволит к нему… Будто ребенок, внезапно лишившийся родительской опеки, оставшийся один-одинешенек в каком-то чужом, неуютном месте, и теперь надо самому за себя думать, самому решать, самому действовать.

Никто не спасет – он погибнет здесь. И все же не оставляло ощущение: если и суждено умереть не своей смертью, то – в бою, но не так вот нелепо, болтаясь на границе Горнего мира рядом с брюзжащим испуганным напарником. Однако же это не значит, что какое-то чудо на помощь придет, самим надо что-то предпринять. Кажется, прав Паплюх, и другого пути, кроме как поглотитель, нет. Хотя эта диафрагма…

Все еще поеживаясь от потрясения, вызванного этими думами и внезапно свалившимся чувством ответственности за самого себя, Тимур некоторое время наблюдал, как Роман, открыв дверцу на левом бицепсе и вытащив универсальную дрель с гибким щупом сенсора, пытается приподнять один из лепестков или хотя бы просветить, что там под ними. Потом Тимур развернулся и стал глядеть вверх. Господь распахнул над Каабой черный зонт космоса с дырочками звезд. Словно выше него какое-то слепящее белое пространство – то самое, подумал Тим, где Всевечный обитает, – и сквозь крошечные отверстия свет сочится вниз. А может, это свет самого Всевечного, его божественное сияние, посредством субстанции звезд проникающее в человеческую вселенную из высшей реальности?

Паплюх выругался – некрасиво, грязно. Раньше Тимур вспыхнул бы, услыхав богопротивные слова, стал бы Роману выговаривать, а сейчас… что же это за отрешенность такая, что за ленивое, вялое спокойствие? И еще – пустота. В сознании, в сердце – будто дыра, полная высокого вакуума. Он знал: это дыра в том месте, которое раньше занимали погибшие: Костя, Серега, Толик, Акмаль. Тимур отгонял мысли про дружинников, потому что они тянули к смерти его самого – нельзя сейчас отвлекаться на воспоминания об умерших братьях.

И как только подумал о них – закололо сердце. Как раньше, на Земле. Долго же не давало о себе знать, а тут на тебе. Рука сама поднялась, чтобы сунуться под воротник и помассировать грудь – да только сейчас это было невозможно.

– А он все летит… – тихо сказал Тим, глядя вверх.

С лепестками справиться не удалось, коротковолновое излучение щупа вязло в них, ничего не высвечивая на крошечном мониторе. Раздраженный напарник, отключив якорек, принялся наматывать трос на лебедку, медленно отплывая от диафрагмы.

– Ты о чем? – Он повернул голову, косясь сквозь боковое стекло шлема.

Над ними летел один из отсеков девятой платформы, похожий на раздавленный металлический цветок. Сквозь рваные дыры, окруженные потеками и вздутиями, виднелись внутренние палубы, объятые вакуумом. Медленно кружась, обломок двигался наискось к ветви – судя по всему, он должен пролететь неподалеку от поглотителя, чтобы через какое-то время врезаться в атмосферу Земли и сгореть там. Тимур несколько раз моргнул, вглядываясь. Сознание пыталось организовать лишенное привычных направлений межсфирное пространство в знакомую конфигурацию. Для Тима поверхность ветви представлялась твердью – то есть «низом», а космос выше орбиты Горнего мира – «верхом», и поэтому уродливый огромный артефакт, лениво плывущий в черном «небе» над головой, являл собою картину непривычную, даже сюрреалистическую.

– Вообще вся эта наша война межсфирная – планомерное уничтожение будущей навигации, – пробормотал Роман. – Все, что там у нас взорвалось и выстрелилось… Оно ж так и будет летать, регулярно возвращаясь в точку выстрела и взрыва. На те орбиты, где шли бои, лучше лет сто теперь не соваться. Да и вокруг не летать.

– А я про «магнитные пылесосы» слышал, – возразил Тимур. – Карен рассказывал: их вешают потом на орбитах, и они обломки собирают. Или даже сети крепкие могут на буйках распялить и в них мусор ловить.

– Да он же с теми же скоростями будет летать, что и в момент взрыва! Как ты это в сетку поймаешь? Любая разорвется… И пылесосы твои тоже не выдержат, их раздробит быстро.

– Нет, отец-командир говорил, какие-то электромагнитные подушки для этого изобрели, они замедляют скорость, а потом подтягивают медленно. Ну не знаю, в общем! А вот еще если…

Роман перебил, вновь покосившись на обломок платформы:

– Почему охрана по нему не стреляет? Я понял, диафрагма – створ гамма-лазера. Видишь, какого размера… гигаджоулевый он у них, что ли? Карен говорил, там каскадная аннигиляция позитрония, на ней все основано. Такая вот дура наш георг и сожгла. Но почему они этот кусок не распотрошат окончательно? Он же может о поверхность удариться, гляди, как летит. А там под сотню тонн.

Паплюх частил, сбивался, глотая слова, чуть ли не заикался. Он боялся и нервничал, а еще, кажется, был обижен. Это Тимур смекнул недавно, когда услышал в наушниках бормотание напарника: «Цветы… Женщины…»