Чистильщик звука - Джеймс Грэм Баллард Страница 2

Внезапно хозяйка вздрогнула, отпрянула и взволнованно махнула рукой, указывая на погруженную в тень оркестровую сцену.

— Они все еще хлопают! Ради бога, убери их — они сводят меня с ума! — пронзительно воскликнула она и театрально скрипнула зубами. — Ооох… вон там, быстрее!..

Мангон вскочил, быстро прошел к сцене и, сосредоточив внимание на рядах кресел и фанерных пюпитрах, прислушался. Все было чисто вплоть до самого порога, возле которого уже начали испускать едва улавливаемое эхо загнанные туда звуки. Он повернулся к угловым стенам и потолку. Напрягая слух, он услышал семь приглушенных касаний, глухих отзвуков собственных шагов по полу. Эхо стихло и пропало, сопровождаемое тихим, напоминающим радиопомехи шумом — последним всплеском гнева мадам Джоконды. Мангон уже почти различил отдельные слова, но тут их накрыло рефреном.

Мадам Джоконда все еще корчилась на диване, и Мангон, понимая, что успокоить ее будет непросто, спустился со сцены и прошел через зал к двери, где оставил свой соновак. Питающий провод остался в грузовике, но он был уверен, что мадам Джоконда ничего не заметит.

Пять минут Мангон усердно притворялся, что очищает оркестровую эстраду, потом отставил соновак и вернулся к дивану. Мадам Джоконда выглянула из-за подушки, внимательно прислушалась, медленно ворочая головой, и улыбнулась.

— Спасибо, Мангон, — проворковала она, задумчиво наблюдая за ним. — Ты снова спас меня от убийц. В последнее время они стали так хитры, что могут укрыться даже от тебя.

Последняя ремарка вызвала у Мангона печальную улыбку. Получалось, раньше он должной внимательности не проявлял, на что и не преминула указать мадам Джоконда.

Тем не менее ее благодарность была, похоже, искренней.

— Мангон, дорогой, — задумчиво сказала она, подкрашивая свои изумительные, зеленые, как у кобры, глаза перед зеркальцем огромной пудреницы, — что бы я без тебя делала? Как мне отблагодарить тебя за заботу обо мне? — Вопросы эти, какие бы зловещие нюансы ни заключались в них — распознав таковые, Мангон был бы глубоко шокирован, — оставались чисто риторическими; впрочем, и все разговоры обитательницы звукостудии и приходящего уборщика носили односторонний характер. Дело в том, что последний был нем. Нем с трех лет, когда мать, раздраженная криком ребенка, ударила его в горло, навсегда повредив голосовые связки. За все время их доверительных полуночных бесед Мангон не проронил ни единого слова.

Естественно, что именно немота отчасти объясняла, почему мадам Джоконда испытывала к нему особое влечение. В некотором смысле каждый из них потерял свой голос: он — по вине жестокой матери, она — из-за капризной и неверной публики. Это их и объединяло, давало общее ощущение несправедливости жизни, хотя Мангон, как и все чистые души, свою беду принимал без злобы. Оба были отверженными, изгоями общества. Мангон, отнятый у опустившихся родителей, прошел через несколько государственных учреждений, так и оставшись одиноким, ущербным ребенком. Единственным талантом мальчика был замечательно острый слух, благодаря чему его в четырнадцать лет направили в городскую звукоуборочную службу. Стоящие лишь ступенькой выше обычных мусорщиков уборщики звука представляли собой особую группу безграмотных париев, немых — городские власти полагались на их осторожность и осмотрительность — и социально ущербных, живших в лачугах на краю старого завода взрывчатых веществ в песчаных дюнах к северу от города, которые служили теперь свалкой звукового мусора.

Друзьями среди коллег Мангон так и не обзавелся, и мадам Джоконда стала первым в его жизни человеком, с которым он настолько сблизился. Помимо удовольствия, которое давала возможность помогать ей, немаловажное значение в его привязанности имел тот факт, что до падения она представляла собой самое болезненное из возможных напоминание о его безгласном состоянии и что теперь он смог наконец примириться с годами затаенной обиды.

Сделав это, Мангон искренне и безоговорочно посвятил себя служению мадам Джоконде.

Угрюмо затянувшись вставленной в длинный нефритовый мундштук черной сигаретой, она вкратце изложила планы своего возвращения. Планы эти созревали уже несколько месяцев и заключались, ни более ни менее, в том, чтобы убедить Гектора Леграна, директора «Видео-Сити», огромной корпорации, владеющей десятком теле- и радиоканалов, организовать серию телевизионных спектаклей. Выстроенные вокруг мадам Джоконды, с соответствующими костюмами и оркестром, они послужат международному возрождению классической оперы и, таким образом, осуществлению ее немеркнущей мечты.

— Ла Скал», Ковент-Гарден, Мет — что они теперь? — сердито вопрошала дива. — Кегельбаны! Невероятно, но подумай только, в этих бессмертных театрах, где я создала свою Тоску, свою Баттерфляй, свою Брунгильду, сейчас, — она сердито сплюнула дымом, — пьют пиво и катают шары!

Мангон сочувственно покачал головой. Потом вытащил из нагрудного кармана карандаш и написал на пришитом к левому рукаву отрывном блокноте: мистер Легран?

Мадам Джоконда прочитала записку и обронила листок на пол.

— Гектор? Его настраивают адвокаты. Они взяли его в кольцо и, думаю, крадут все мои телеграммы. Разумеется, в зрелищном плане у Гектора полный провал. Представь, какой куш для него! Какая сенсация! Великая Джоконда появится на телевидении! Не какая-то тупая девица, а Джоконда собственной персоной.

Изнурив себя этой речью, мадам Джоконда обессиленно откинулась на подушку, посасывая мундштук.

Контракт? — написал Мангон.

Дива, насупившись, прочла записку и сердито ткнула в нее тлеющим концом сигареты.

— Я уже составила контракт. Никакие 300 000, на которые я была готова согласиться поначалу, меня не устроят. И даже 500 000 не устроят. За каждое шоу я потребую теперь ровно один миллион долларов. И не меньше! Гектор заплатит за то, что игнорировал меня. В любом случае, подумай, каков будет рекламный эффект от самой цифры! Такая блажь может прийти в голову только звезде. Если не хватит наличности, пусть растрясет своих адвокатов. Или девальвирует доллар — я не против.

Вообразив такую перспективу, мадам Джоконда даже заухала от удовольствия. Мангон согласно кивнул и написал еще одно сообщение.

Будьте практичны.

Мадам Джоконда раздавила сигарету в пепельнице.

— Ты ведь думаешь, что я брежу? Контракты на миллионы долларов — мечты, безумные мечты бедной старушки? Я вовсе не намерена полагаться единственно на здравомыслие какого-то импресарио.

Она самодовольно ухмыльнулась.

Что-то еще?

Дива оглядела погруженную в тень сцену и опустила глаза.

— Видишь ли, мы с Гектором — старинные друзья. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду? — Она подождала, пока Мангон, прибиравшийся в тысяче романтичных апартаментов, кивнет, и лишь затем продолжила: — Прекрасно помню тот первый сезон в Байройте, когда мы с ним…

Несчастный Мангон потупил взор, а мадам Джоконда перешла к изложению своего последнего плана шантажа. Разумеется, они с Леграном были близкими друзьями, о