Брайан Олдисс - Градгродд. Сад времени. Седая Борода Страница 107

— Не думай, что мне это приятно слушать. Но ты же видишь, страшная правда предстает перед нами повсюду, и каждый день приносит новые ужасы. Теперь нам за сорок, и едва ли есть кто-нибудь моложе нас. Достаточно пройтись по Оксфорду, и сразу видно, каким старым и пыльным становится мир. И только теперь, когда молодежи уже нет, чувствуешь, что значит «отсутствие воспроизводства», чувствуешь мозгом костей.

Марта дала ему еще одну бутылку и поставила на стол стакан для себя. Олджи взглянул на нее и, устало улыбнувшись, налил ей джина.

— Возможно, все дело в смерти моей матери, потому я так и говорю. Извини, Марта, ведь мы не знаем, что стало с твоим отцом. Все-таки я жил своей жизнью, а мать — своей. Ты знаешь, какая у нее была жизнь! Она любила трех непутевых людей: моего отца, Кейта Баррета и этого ирландца, несчастная женщина! Иногда я думаю, что мы могли бы больше сделать для нее.

— Ты же знаешь: она по-своему радовалась жизни. Мы уже говорили обо всем этом.

Он вытер лоб и макушку носовым платком и усмехнулся более непринужденно.

— Может быть, так и должно происходить, когда главная пружина мира срывается: все обречены говорить и думать то же самое, что говорили и думали вчера.

— Мы не должны отчаиваться, Олджи. Ведь мы пережили войну, период пуританства период промискуитета. Наконец, уехали из Лондона — ведь там теперь настоящий кошмар, после падения последнего авторитарного правительства. Конечно, Коули — не ложе из роз, но Краучер — только временное явление. Если мы сумеем пережить его, дела пойдут лучше, все уляжется. Тогда мы сможем поселиться где-нибудь постоянно.

— Знаю, любовь моя. Сейчас, похоже, у нас какой-то переходный период. Беда в том, что мы уже прожили несколько переходных периодов, и нас ждут новые. Я не представляю, каким образом может восстановиться нормальная жизнь. Мы просто катимся по наклонной плоскости.

— Нам не нужно ввязываться в политику. ДВСИ(А) не требует от тебя никакой политики: ты только собираешь сведения. Мы ведь сможем подыскать какое-нибудь спокойное и более-менее безопасное место, правда?

Тимберлейн рассмеялся. Слова Марты действительно развеселили его. Он встал, пригладил свои редкие волосы с перемежающимися седыми и темными прядями и придвинул стул ближе.

— Марта, я по-прежнему без ума от тебя! Наша национальная черта — думать о политике как о чем-то происходящем в парламенте. Это ошибка; политика происходит в нас самих. Ты же знаешь, любовь моя, Правительство Объединенных Наций рухнуло, и слава Богу. Но благодаря его военному закону что-то еще действовало, колесики крутились. Теперь закона нет, и миллионы людей говорят: «Мне не нужно зарабатывать, у меня нет ни сыновей, ни дочерей. Зачем я буду работать?» И они прекращают работу. Другие еще, может быть, хотят трудиться, но промышленность — это ведь целый организм. Выведи из строя одну часть, и все развалится. Фабрики Британии стоят пустые. Мы ничего не производим на экспорт. Думаешь, Америка, Содружество или другие страны будут кормить нас даром? Конечно, нет. Тем более у них самих дела едва ли лучше! Сейчас уже ощущается нехватка продуктов, но в будущем году, поверь мне, начнется настоящий голод. Твое безопасное место перестанет существовать. На самом деле здесь может быть только одно безопасное место.

— За границей?

— Я имею в виду работу на Краучера.

Она нахмурилась и отвернулась, не желая больше говорить о своем отвращении к местному диктатору.

— У меня голова разболелась, Олджи. Мне не стоит больше пить. Пойду-ка лучше лягу.

Он взял ее за руку.

— Послушай, Марта. Я знаю, со мной теперь нелегко жить вместе, и я знаю, что ты не хочешь больше спать со мной, но если ты перестанешь меня слушать, между нами порвется последняя нить. Может быть, мы последнее поколение, но жизнь еще не потеряла ценности. Я не хочу, чтобы мы умерли от голода. У меня на завтра назначена встреча с генералом Краучером. Я предлагаю ему сотрудничество.

— Что?

— Почему бы и нет?

— Почему бы и нет? А скольких людей он убил в центре Оксфорда на прошлой неделе? Больше шести десятков, не так ли? Трупы оставались лежать там целые сутки, и прохожие могли их пересчитать. А ты…

— Краучер представляет закон и порядок, Марта.

— Безумие и беспорядок!

— Нет, генерал представляет тот закон и порядок, на который мы имеем право рассчитывать, ведь мы совершили ужасное преступление против самих себя. Сейчас есть военное правительство в Лондоне, оно управляет несколькими центральными графствами, и наибольшей частью Девона, кто-то из местных деятелей организовал нечто вроде патриархальной общины. Краучер контролирует южную часть центральных графств и южное побережье. А на остальной территории царит анархия. Ты представляешь себе, что будет дальше в центральных графствах, на севере, в промышленных районах? Что, по-твоему, там произойдет?

— У них скоро сыщутся собственные маленькие Краучеры.

— Правильно! И что эти маленькие Краучеры сделают? Постараются как можно скорее начать поход на юг.

— И не побоятся холеры?

— Может, только холера их и остановит! Честно говоря, Марта, я надеюсь, что эта эпидемия истребит большую часть населения. Если она не остановит северян, тогда нам останется уповать только на Краучера — кроме него, нас уже никто не спасет. Выпей еще. За доблестного принца Краучера! Мы должны создать оборонительную линию от Челтнема до Бакингема через Котсуолдс. Если завтра начать работы, у солдат Краучера появится занятие, и они не будут разносить инфекцию в населенных районах. У него слишком много солдат; люди вступали в его армию, бросая работу на автомобильных заводах, — пусть теперь строят оборонительные сооружения, И как можно скорее. Я буду говорить об этом с Краучером…

Марта нетвердой походкой отошла от стола и ополоснула лицо холодной водой из-под крана. Не вытираясь, она стояла у открытого окна и смотрела на вечернее солнце, замершее над унылой пригородной улицей.

— Краучер больше думает, как защититься от лондонских хулиганов; он вряд ли станет охранять нас с севера, — сказала Марта. Она не знала, о чем они оба говорят. Нынешний мир перестал походить на тот, в котором она родилась, на тот, в котором они с Олджи — тогда еще такие молодые и невинные! — поженились. Их бракосочетание происходило не только в иную эпоху, но к тому же довольно далеко отсюда — в Вашингтоне; они идеализировали его, потому что сами были идеалистами и много говорили о верности, стойкости… Нет, они были сумасшедшими. Олджи верно сказал: они совершили ужасное преступление против самих себя. Глядя на улицу, Марта задумалась над этим выражением. Она уже не слушала очередную длинную речь мужа.