Рожденный в пустоте - Андрей Войнов Страница 55

— Хорошо, Анна. Приступаем.

Понравилось? Тогда лайк и подписка будут лучшей твоей благодарностью!

Интерлюдия. Ева

Оторвав голову от подушки, она посмотрела на будильник. Надпись гласила: 7:31.

Ева в ужасе вскочила с кровати и крикнула:

— Боже, ну как так-то?

Всё дело было в том, что она настроила будильник на семь утра. Именно в семь она планировала проснуться, но по какой-то причине в очередной раз его проигнорировала. «Известно, по какой, — подумала Ева про себя. — Потому что я всегда игнорирую этот проклятый будильник. Потому что мне всегда кажется, что ещё пять минут — и я точно встану, и всё успею. А потом эти пять минут превращаются в двадцать, а двадцать — в опоздание. И вот я в панике, с колотящимся сердцем».

И она бросилась одеваться, одновременно пытаясь пригладить растрёпанные после сна волосы. Руки немного дрожали от волнения и спешки. Пальцы путались в застёжках комбинезона, а мысли уже бежали впереди неё по коридорам.

Сегодня ей исполнялось шестнадцать полных лет. Именно в этот день в колонии было принято объявлять колонистов совершеннолетними. И вот, через… она быстро бросила взгляд на часы — уже 7:40… ей необходимо быть в центральном зале педагогического центра Карбышева через 10 минут! И с каждой секундой времени оставалось всё меньше. Сердце колотилось так, будто она уже бежала по коридорам, хотя ещё даже не вышла из комнаты. В голове крутилось одно: «Только не сегодня. Только не в этот день. Сегодня всё должно быть идеально».

Она вообще любила опаздывать везде, где только можно и нельзя. Это началось в день, когда ей исполнилось двенадцать лет, и она с чего-то решила немедленно съехать от своей подруги Маши, с которой провела первые двенадцать лет жизни. Сколько себя помнила, Ева всё это время жила с кем-то из перворожденных. Её подружкой, с которой её первоначально заселили, была Маша. Они прошли путь от совсем малышек в люльках до седьмого класса — от совместных ночных страхов, когда они держались за руки под одеялом и шептали друг другу, что боятся темноты, до первых секретов и первых ссор из-за игрушек.

И вот когда ей исполнилось двенадцать, она решила воспользоваться правом съехать и переселилась в отдельную комнату. Все перворожденные жили в едином коридоре и первоначально были поселены группами по два ребёнка в комнату. Когда им стало допустимо — в возрасте двух лет — они спали в совсем небольших кроватках, потом с возрастом кровати становились всё больше. Когда Еве исполнилось двенадцать, она попросилась в отдельную комнату, куда её охотно сразу же переселили. Она помнила, как стояла тогда посреди пустой комнаты и чувствовала странную смесь свободы и одиночества. Свобода была сладкой, но одиночество оказалось неожиданно тяжёлым. Впервые она легла спать без чьего-то дыхания рядом и долго не могла уснуть, прислушиваясь к тишине.

И именно после этого момента она начала опаздывать всюду, где только можно и нельзя. Будто отдельная комната дала ей разрешение жить чуть медленнее, чуть своевольнее, чем все остальные. Будто она наконец-то могла позволить себе быть неидеальной в мире, где всё было рассчитано до секунды.

Маша, в отличие от Евы, была очень пунктуальной девочкой и никогда никуда не опаздывала, просыпаясь заранее. Вот и сейчас она, скорее всего, уже была в холле, ожидая начала вручения сертификатов о совершеннолетии. Маша всегда всё делала правильно, всегда всё планировала заранее. Иногда Ева ей завидовала этой спокойной уверенности, этой способности не терять голову даже в самые важные дни. Маша была якорем, а Ева — ветром, который постоянно норовил унести её в сторону.

Ева же опаздывала.

Быстро набросив на себя комбинезон — удобный, серо-голубой, с эмблемой педагогического центра на груди — и уложив причёску в простой хвост, она бросилась к двери. Та открылась, и Ева сходу врезалась в дядю Стёпу.

Этот синт был мужчиной в районе пятидесяти лет, если смотреть по фотографиям с Земли. Седые усы и короткая стрижка. Он всегда смотрел на детей с такой улыбкой, полной доброты и какой-то внутренней иронии, будто знал все их секреты, но никогда не выдавал.

— Ева, ты снова опаздываешь, — проговорил дядя Стёпа, посмотрев на неё с привычной теплотой.

Она же, влетев в него, чуть было не распласталась на полу. Руки инстинктивно схватились за его крепкие плечи.

— Я знаю, — проговорила Ева. — Извините. Я знаю, что всё время опаздываю.

— Беги скорее, дитя. У тебя сегодня очень важный день, — сказал дядя Стёпа и легонько подтолкнул её в спину в сторону выхода. Его ладонь была тёплой и удивительно человеческой — даже через ткань комбинезона Ева почувствовала это тепло, которое на мгновение успокоило её.

Она бросилась к выходу из блока детского общежития. На двери горела зелёная лампа полной биологической безопасности. Ева видела лишь несколько десятков раз за всю жизнь, чтобы над ней горел красный цвет угрозы, и всегда это было учебной тревогой. Она выскочила в центральный коридор.

И как назло, в этот момент влетела в группу пятилеток-первоклассников, которые шли под предводительством четырёх синтов в сторону Карбышева. И уж совсем печальным был тот факт, что лидером стоял Андрей Воронцов — её первый учитель.

Он посмотрел на неё и сказал:

— Ева, ты снова опаздываешь, — проговорил он серьёзным, но добрым голосом. В его глазах мелькнула знакомая искорка понимания.

— Простите, дядя Андрей, я уже бегу!

Она бросилась вдоль строя и побежала по коридору вперёд. Маленькие дети провожали её удивлёнными взглядами, кто-то даже захихикал, показывая пальцем на растрёпанную старшую девочку. Ева почувствовала, как щёки горят от стыда и спешки.

В обычной жизни, чтобы дойти до учебного центра, ей требовалось не больше десяти минут. Сейчас же её натренированное тело броском быстро и стремительно неслось вперёд. Она бросила взгляд на наручные часы: до вручения дипломов оставалось семнадцать минут. То есть на то, чтобы одеться и собраться, ей потребовалось не больше десяти минут.

«Отличный результат», — подумала про себя Ева, быстрым шагом двигаясь в сторону учебного центра. Сердце колотилось от бега и от волнения. Сегодня всё должно было измениться. Сегодня она официально становилась взрослой. И это пугало и радовало одновременно. Страх смешался с предвкушением — как будто она стояла на краю обрыва и не знала, лететь ей или шагнуть назад.

И вот она добежала. Всё тот же зелёный цвет над дверью символизировал, что внутри безопасно.