Рожденный в пустоте - Андрей Войнов Страница 50

всем своим видом, как он хочет поскорее услышать первые крики детей. Его глаза горели тем самым инженерным восторгом, смешанным с детским любопытством. Анна положила руку на искусственную матку с Евой и рассматривала затемнённое зеркало — моё машинное зрение позволяло спокойно видеть младенца, находящегося в колбе. Сергей же стоял, сконцентрированный внутри себя, явно отсутствуя здесь и сейчас — анализировал какие-то внешние данные, поступающие к нему. Услышав звук открывшейся двери, он вернулся в реальность и посмотрел на меня.

Все трое повернулись.

Анна улыбнулась:

— Ну вот, наконец-то ты пришёл. Я уже думала, ты решил, что парочка лишних недель им не повредит.

Я улыбнулся в ответ:

— Может быть, и так. Но всё-таки не стоит издеваться. Сверх положенного им по биологии.

— И кого мы вытащим первым? — спросил Макс. — Адама или Еву? Или, может быть, кого-то другого?

В один прекрасный момент нашей истории я решил, что местный эпос, который ляжет в основание цивилизации, будет русским. Наверное, этот выбор был связан с языком, на котором я думал, рассуждал и говорил. Насколько это этично — вопрос открытый. Конечно, земляне отправляли в космос свои эмбрионы, чтобы они жили уже в совершенно другой культуре. Они даже создали фантастический язык для этих детей — интерлингву. Но все эмбрионы, которые были на борту корабля, относились к европеоидам. Самое большое различие у детей, если смотреть внешне, — это цвет глаз и цвет волос. В остальном они были родом из европейских стран.

Почему так было — не ясно с одной стороны. С другой — я прекрасно понимал их логику. Учёные прошлого, отправляя экспедицию в космос, хотели сделать так, чтобы у их потомков среди далёких звёзд было как можно меньше причин для разделения. Учитывая, что даже на Земле люди умудрялись сходиться в смертельных битвах между представителями разных народов, нести эту заразу в будущее было тем более лишено смысла. Именно поэтому все дети здесь — именно европейцы.

Я знал генетические карты. Абсолютное большинство из них были родом из Центральной и Восточной Европы, лишь у немногих были намёки на южное происхождение. Меньше всего было скандинавов — неожиданный поворот человеческой судьбы. Немцы, французы, белорусы, русские, даже украинцы. Их отпечаток остался в наследстве в самый серьёзный момент, когда наш корабль покидал орбиту Земли и уносился прочь от Солнца.

Я сделал несколько шагов и оказался между двумя искусственными матками. Моя рука опустилась, после чего я шагнул к камере с Адамом и положил руку на неё.

— По закону жанра, — сказал я, — первым должен родиться Адам.

Анна усмехнулась:

— Ты не Господь Бог и не ты определяешь этот жанр. Так что не так уж и важно, кто родится первым.

— Я не Господь Бог, — согласился я с Анной. — Но тем не менее мы те, кто дадим новую жизнь, новую судьбу и новое будущее. Так что давай соблюдать канон. Библейский канон.

Молчаливый сигнал — я отправил медицинскому роботу команду извлечь младенца из первой камеры.

Имя — Адам — уже было создано. Имена и фамилии для младенцев. Это кажется странным, но, насколько я понимаю, это была единственная возможность, которую предоставили их родителям с Земли. Эти имена и фамилии мной были вычеркнуты. Я посчитал недопустимым, чтобы у детей с русским эпосом в образовании и обучении были чьи-то альтернативные имена и фамилии. Никаких Смитов, Джонов и прочих. Исключительно русские имена и фамилии.

Имел ли я право на такое решение? Думаю, нет. Потому что это было право, предоставленное их родителям. Единственное право, когда они соглашались на то, что их эмбрионы уйдут к звёздам. И возможно для большинства из тех… и скорее всего для всего человечества — это последнее право их родителей. Но я боялся, что разнообразие фамилий и имён может привести к проблемам. И уж лучше сейчас решить эту проблему, не допустив альтернативных вариантов. Поэтому все они, кроме Адама и Евы, имели вполне себе естественные русские имена.

Тем временем искусственная матка развернулась ко мне. Амниотическая жидкость вытекла. Капсула открылась: две её стороны разошлись в разные стороны.

И я увидел перед собой младенца.

В то же мгновение он начал громко и страшно кричать. Я рассматривал его — обычный младенец. Видел ли я их раньше так близко, не помню. А теперь вот он — красный, сморщенный, с крепко зажмуренными глазками, с крошечными кулачками, которые яростно размахивали в воздухе. Живой. Настоящий. Тёплый. С крошечным, но уже сильным сердцем, которое билось где-то под тонкой кожей.

Я протянул руку и поднял его. Заложенная программа подсказывала: необходимо придерживать голову. Правой рукой я прошёл у него за спину и поддержал затылок. И вот на уровне моей головы оказался он.

Я ошеломлённо рассматривал младенца в своих руках и сказал:

— Адам, ну вот ты и родился.

Спустя мгновение я услышал такой же громкий голосистый крик из камеры, где лежала Ева. Оборачиваюсь и вижу Анну, которая подняла маленькую Еву из своей камеры и теперь держала её так же, как и я. Она подходит ко мне с Евой, берёт меня за руку и говорит:

— Ну вот и всё. Мы наконец-то добились того, ради чего были созданы и ради чего жили все эти тысячелетия. Посмотри на них. На наших детей.

Я смотрел в глаза Анны и понимал: передо мной не просто робот, не моя пародия, которая может лишь выполнять какие-то функции. Анна смотрела на Еву и улыбалась. Улыбалась той самой улыбкой, которую нельзя назвать иначе, кроме как материнской. В этот момент она была не ИИ, не копией, не помощником — она была матерью. Настоящей. Той, что готова защищать, любить, прощать.

На моё плечо опустилась рука Макса. Он крепко сжал его и сказал:

— Мы смогли. Мы добились того, чего хотели все эти тысячелетия.

Сергей опустил руку на плечо Анны. Она повернулась и посмотрела на него.

— Я считаю, — сказал Сергей, — мы смогли. Мы те, кто смогли создать что-то большее, чем просто города и космические корабли. Мы смогли создать жизнь.

Я посмотрел на Адама в своих руках. Он уже перестал кричать и молча, с любопытством рассматривал меня, двигая ручками и ножками вверх-вниз, вправо-влево. Из уголка его губ стекала слюнка. И в этих дерзких глазах я видел неподдельное любопытство. Любопытство, с которым, я надеюсь, он пройдёт всю свою жизнь. Будет стремиться к новому, познавать эту вселенную и, главное, изменит этот мир к лучшему.

После чего я громко вздохнул — хотя, казалось бы, зачем это делать роботу? —