Послесловие - Артём Александрович Коваль Страница 43

– В навигационном массиве «Зарницы» есть скрытый раздел, – сказал он тихо. – Техническая область, не отображается в стандартном интерфейсе. Я нашёл его три года назад, когда перебирал программное обеспечение. Старая функция – для навигационных заметок, которые не входят в официальный журнал. Военные не знают, что он там. Проверка носителей его не покажет.

Веда молчала.

– Блоки два и три – это документация по коридорам и реестр видов. Если Мессен их засекретит – мы потеряем единственный шанс понять, как стабилизировать то, что ещё работает. Станция уничтожит себя после передачи. Второго раза не будет.

– Я знаю, – сказала Веда. – Ты мне это не объясняешь. Ты себе объясняешь.

Рен поставил кружку на стол.

– Это не только моя карьера. Это лицензия, это экипаж, это «Зарница». Если Мессен узнает – конец всему.

– Я знаю, – повторила она. – Поэтому ты говоришь мне.

– Поэтому говорю тебе.

Тишина. Термокомпенсатор щёлкнул. Воздуховод тихо свистел.

– Мы летели на 7714 все, – сказала Веда. – Двенадцать человек прошли через слепой коридор, и все двенадцать вернулись. Если ты решишь – я скажу остальным. Перед вылетом, не раньше. Каждый решит сам.

– Веда.

– Что?

Он хотел сказать «спасибо», но это было бы неточно. Не благодарность – признание. Она не соглашалась. Она говорила: я с тобой, и я понимаю цену, и решение – наше, не только твоё.

– Ладно, – сказал он.

Веда допила свою кружку, встала, убрала планшет.

– Пойду проверю третий контур.

– Я его уже проверил.

– Я знаю. Я проверю ещё раз. – Она остановилась у двери. – Датчик с «Паруса» – серьёзно? Двадцатилетний?

– Работает лучше нового.

– Конечно работает. Его делали до того, как Спайка начала экономить на комплектующих. – Она вышла, и Рен услышал её шаги в коридоре – лёгкие, быстрые, уверенные.

Он остался один в кают-компании. Экран на стене показывал стыковочную камеру – пустую, тёмную, с жёлтой полосой разметки на полу. За корпусом «Зарницы» – бетон дока, стены космопорта, где-то дальше – город, гостиница секретариата, четырнадцать координаторов, которые послезавтра будут решать. Ещё дальше – коридоры, кластеры, сто тридцать семь синих точек, которые медленно гаснут. И в восьмидесяти двух световых годах от всего этого – станция, которая стирает себя из существования, забирая с собой то, что оставили для тех, кто придёт после.

Рен встал, ополоснул кружку, поставил сушиться. Выключил свет. Прошёл по тёмному коридору к навигационной рубке, не включая освещения – тело знало дорогу. Сел в кресло, положил руки на пульт. Двенадцать датчиков. Одиннадцать штатных, один с «Паруса». Все показывали норму. За бортом – тишина дока, мокрый бетон, чужой город.

Десять дней до вылета.

Глава 5. Совет, часть первая

Утро было серым – низкие облака, мелкий дождь, свет из окна ровный и тусклый, как будто кто-то накрыл город полупрозрачной тканью. Олин проснулся за час до будильника и лежал, глядя в потолок. Казённая комната, казённый потолок, трещина в штукатурке, похожая на речную дельту. Он провёл девять месяцев в местах, которые не были предназначены для людей – орбитальная платформа осколочников, где гравитация менялась от секции к секции, и коридоры пахли хитином и озоном. А теперь лежал в комнате с трещиной в потолке и думал о том, что через четыре часа будет стоять перед людьми, которые решат, стоит ли его девять месяцев чего-нибудь.

Он встал, умылся, оделся. Доклад он перечитал вчера дважды. Ещё раз – бессмысленно: текст он знал наизусть, каждый абзац, каждый переход, каждую паузу, которую планировал. Сорок страниц. Четыре приложения. Пятое – письмо Дары. Два часа устного изложения, которые совет, скорее всего, сократит до сорока минут.

Тован появился в семь тридцать – в дверях, с двумя стаканами кофе и выражением лица, которое Олин уже научился читать. Что-то не так.

– Мессен добавил дополнительный пункт в повестку, – сказал Тован, протягивая стакан. – Вчера вечером, после закрытия канцелярии. Я узнал час назад.

– Какой пункт?

– «Программа стабилизации связности». Его доклад, после твоего и Табаля.

Олин взял кофе. Горячий, горький, синтетический. Отпил.

– Что известно о содержании?

– Ничего. Название и докладчик. – Тован помялся. – Олин, он готовился. Пока тебя не было – девять месяцев. Он знал, с чем ты вернёшься.

– Откуда?

– Нери отправляла промежуточные отчёты через ретрансляционную сеть. Стандартная процедура – копия в секретариат. Мессен читал.

Олин поставил стакан на подоконник. Конечно. Нери докладывала, как положено, и каждый отчёт ложился на стол координатора, и Мессен девять месяцев знал, что происходит на Глеме. Знал про Литоралей. Знал про осколочников. Знал про ансамбль. И готовил ответ.

Это было не саботажем. Это было политикой.

– Табаль знает?

– Я отправил ему сообщение. Он ответил одним словом: «Ожидаемо».

Олин допил кофе, раздавил стакан, бросил в корзину. Посмотрел в окно. Дождь, лётное поле, серые контуры кораблей у доков. Где-то там – «Зарница», «Гранит», люди, которые через десять дней полетят к станции, стирающей себя из существования. Где-то дальше – Каррак, Дельга, Глем, сто тридцать семь коридоров. Всё это – в руках четырнадцати человек в зале заседаний, которые через три часа будут слушать его голос и думать о своём.

– Идём, – сказал он.

Зал совета находился на втором этаже секретариата – длинное помещение с высоким потолком, окнами вдоль одной стены и столом в форме подковы. Четырнадцать кресел, четырнадцать терминалов, четырнадцать стаканов воды. Олин бывал здесь дважды – перед отлётом на Глем и один раз до того, когда представлял предварительный анализ литоральской переписки, перехваченной ретрансляторами. Тогда его слушали семь минут и отправили готовить развёрнутый доклад. Развёрнутый доклад занял девять месяцев, два с половиной светового года и одну орбитальную платформу с осколочниками.

Координаторы рассаживались – неспешно, негромко, с тем особым выражением людей, для которых заседания были повседневностью. Олин стоял у трибуны и смотрел на лица. Мессен – во главе стола, сухощавый, седой, шестьдесят с лишним лет, лицо неподвижное. Не враждебное – контролируемое. Тарро – слева, третье кресло, молодой для координатора, тридцать восемь или сорок, круглое лицо, нервные руки. Его система – восемьсот тысяч человек, один жёлтый коридор. Вессин – справа, пятое кресло, высокий, худой, с привычкой задавать вопросы, на которые не ждут ответа. Остальных Олин знал хуже – имена, системы, фракции, не больше.

На скамье наблюдателей у дальней стены сидели двое. Эш Табаль – в гражданском, планшет на коленях, лицо спокойное. Рен Галвас – рядом, чуть поодаль, откинувшись к стене, руки скрещены. Олин встретил его взгляд у входа, когда шёл к трибуне. Кивок – короткий, почти