Контракт с грядущим 2 - Михаил Никитич Ишков Страница 2

Он подошел, снял с головы рыцаря тазик и водрузил его себе на голову.

Дон Кихот кратко, но выразительно выругался.

Я, пытавшийся встать с земли, снова сел на покрытую высохшей травой почву.

В это время откуда-то сбоку вынырнул велосипедист – как это я не засек его появления?! – и окликнул славного идальго.

– Эй, Кихот из Ламанчи! Кончай подвиги и дуй на свадьбу.

– Это что, приглашение? – внезапно посуровев, поинтересовался долговязый.

– Да. Там состоится рыцарский турнир, так что почини копье.

Я невольно обратил внимание на копье, которое мой нежданный собеседник сжимал правой рукой. Ближе к наконечнику древко было перетянуто проволокой, а на самой деревяшке обозначилась трещина. Эта проволока – вполне нормальная железная проволока – добила меня окончательно. Я погрузился в самопознание.

Самопознание – работа трудная, требующая терпения и некоторого навыка. Навык связан с освоением моего личного звездолета, умением в совершенстве владеть его немалыми возможностями, а также с поиском профессионально опробованной программы, с помощью которой можно изучить детальное состояние всех членов моего действительно немалого тела, всех нейро- и биоцепей, всех позитронных связей, арсенала, мыслительных способностей, материнской платы, устройств ввода и вывода – одним словом, работа трудная, требующая творческого подхода.

Это вам не тяп-ляп!

Например, совершить скачок длиной в десяток световых лет большого ума не требуется, а чтобы познать самого себя требуется особая жилка, возвышенное состояние ума, вдохновение, наконец…

…я сидел на земле, раздвинув нижние конечности и, глядя окрест, помаргивал. Ошибки не было – реальность, открывшаяся мне в задрипанном уголке Галактики, возле малоизвестной звезды альфа Прометея являлась первичной, ядреной, плотной на вкус и на цвет, насыщенной красками, пронизанной плодотворным излучением местного светила.

Одним словом, это была быль, и эта быль была хороша, как, впрочем, и представители местной флоры или фауны – кто их разберет! – Дон Кихот, Санчо, а также умчавшийся по проселку велосипедист.

Теперь я обратил внимание на проселок. Тут-то меня и ожгло – дорога была явно искусственного происхождения – профилирована, вписана в окружающие холмы, колеи были искусно размыты, лужи откровенно живописны, как может быть живописна вторая реальность, когда к ее созданию приложит руку мастер. Другими словами – эти придурки, изображавшие моих предков-землян, напялившие самые нелепые в галактике наряды, являются аборигенами по определению, но мир вокруг них воссоздан то ли их руками, или по воле некоего сталкера, или сталкеров, устроивших здесь, в обиталище этих очень похожих на землян аборигенов, пикничок на обочине. Вопрос: зачем этим продвинутым надо было прокладывать сельский проселок в местах, вполне отдаленных от родных краев? Зачем наряжать аборигенов в дурацкие наряды и устраивать представление, достойное обанкротившегося сумасшедшего дома?

Хороши вопросики?

То-то.

Я отрешился от дурных мыслей и спросил:

– А мне нельзя на свадьбу?

Дон Кихот и Санчо Панса переглянулись, и крестьянин крикнул вслед весело крутившему педали велосипедисту.

– Эй, Автандил, можно мы с собой верзилу прихватим?

Велосипедист остановился, опираясь на одну ногу, повернулся и крикнул.

– На вашу ответственность.

Санчо и Дон Кихот горячо заспорили.

Я, откровенно говоря, слышал все их тайные переговоры, но проявил деликатность и отключил яснослышание (автоматическое чтение мыслей). Из их горячего спора, пересыпанного не вполне рыцарскими, а то и вовсе не рыцарскими выражениями, до меня донеслось единственное, смущавшее их обстоятельство. Подозрение вызывал мой русский язык. Где и как я выучил его, владею ли русским в достаточной мере, чтобы, будучи представленным Хуану Анатольевичу не оскорбил его утонченный слух какой-нибудь скабрезностью или, что еще хуже, неуместным словоупотреблением, или, что не дай Бог, грубейшим нарушением грамматических правил.

Их спор становился громче. Мне это надоело – в смысле ждать – и я позволил себе польстить любителям отечественной словесности.

– Я стихи знаю, – сообщил я им радостное известие.

Оба откровенно скуксились.

– Какие? – кисло поинтересовался Санчо.

– А какие нужно. Я их много знаю. Правда, давно не читал (если, между нами, я их со школы не читал, сглотнул в память и всех дел).

– Пушкина знаешь? – скривился крестьянин с медным тазиком на голове.

– «Конька-горбунка»? – воскликнул я.

Туземцы переглянулись. Дон Кихот вежливо уточнил.

– «Конька-горбунка» написал Ершов.

– Разве? – усомнился я. – А мне рассказывали, что он всего-навсего подарил поэму скромняге-учителю из Сибири. Видно, не хотел срамиться перед Жуковским и Одоевским примитивностью слога и подделкой под народное творчество. Одоевский и Кюхельбекер были страшные пуристы, Жуковский помягче, но и он так бдил родное слово, что в случае несуразности какой-нибудь или промашки в словоупотреблении сутки терзался душевной хворью. Особенно нетерпимыми он считал несогласованность в падежах или промахи во временах глаголов.

Санчо Панса помрачнел.

– Ты слишком много знаешь. Это плохо. Если начнешь распускать язык на свадьбе, как бы конфуз не получился. В таком случае предупреждаю – если герцог прикажет загнать тебя за Можай, мы заступаться не станем.

– Лишь бы туда, куда Макар телят не гонял, – повеселел я. – Все остальное можно пережить.

Идальго заинтересовался:

– А что, там особенно страшно?

– Не то слово, – я заверил его. – Темные силы там так и гнетут.

– Хорошо, – решительно заключил рыцарь печального образа, – после свадьбы покажешь дорогу в те края. Познакомишь с Макаром. Может, ему помощь какая требуется?

Я задумался.

– Помощь, говорите?..

После долгой паузы закончил.

– …насчет того, чтобы язык не распускать, буду осторожен. Ушки буду держать на макушке, в разговорах с дамами деликатен и обходителен, с высшими начальством почтителен, с равными добросердечен, с низшими благожелателен.

– В таком случае, айда! – кивнул верный оруженосец и вернул медный таз долговязому старикашке.

Глава 2

До дворца Хуана Анатольевича мы добрались в сумерках.

В сгущавшейся тьме замок на холме внезапно осветился гирляндой ослепительных вспышек. Затем в небе расцвели необычайной красоты цветы.

Санчо Панса ткнул меня в бок.

– Видал, как встречают? Это тебе не хухры-мухры.

…за то время, что мы добирались до замка, мои спутники успели несколько раз поменяться ролями – то один становился Дон Кихотом, то другой. Теперь рядом со мной трусил на «осле» испанский крестьянин – круглолицый, в брезентовой широкополой и бесформенной шляпе. Одним словом, ухарь и весельчак с добрым запасом простецкого юмора, матерных шуточек и бесцеремонных повадок.

Вот и на этот раз он ткнул меня в бок кнутовищем, которым время от времени подгонял косолапого ящерка, с трудом влачившим его грузную фигуру. Затем он махнул рукой товарищу, более-менее напоминавшим средневекового рыцаря, который тащился сзади на каком-то вымученном одре.

…в тот момент мне было плевать на его ухватки, толстенную задницу, заливчатое хихиканье,