Венценосный крэг - Ольга Николаевна Ларионова Страница 106

– Ко мне! На помощь! Я в Берестяном колодце! – кричала она, уже понимая, что слышать ее некому: поднятые ее первым призывом, джасперяне наверняка уже переворачивают весь дворец, отыскивая вход в подземелье. Но никому из них не придет в голову пуститься вплавь по погруженным во тьму каналам…

А излучающие золотое сияние шары приближались; их было уже около десятка, и каждый раз, когда они касались стен колодца, те занимались ответным огнем – но зловещий поджигатель удалялся, и отблеск разгорающегося пожара тут же затухал. Постепенно к рокоту воды прибавилось нарастающее жужжание; светящиеся шары, снизившись настолько, что до них можно было бы дотянуться рукой – если бы не проклятые веревки! – зависли над связанной женщиной, и она с некоторым облегчением разглядела наконец, что это громадные светляки, не иначе как спасающиеся от разгорающегося снаружи пожара. Их мерцание сливалось, образуя светящееся облачко, позволяющее рассмотреть эту необычную темницу.

Башня, естественным образом переходящая в подземный колодец, была непредставимо высока; абсолютно гладкие стены, без единой щелки, возможно, и сужались сверху, но здесь, у основания, между ними было шагов семь-восемь. Вот и все. Внизу – невидимая, но ощутимая по влажному дуновению вода.

Оставалось совершенно необъяснимым, почему этот мерцающий трубообразный склеп был назван берестяным. Если только не допустить… А ведь это скорее всего. Просто это другой колодец.

Не берестяной. Золотой.

Теперь она могла сколько угодно кричать, звать на помощь – все было бесполезно. Даже если бы она разорвала свои путы, ни перенестись отсюда хотя бы на один шаг, ни послать прощальное слово она уже не могла. Золото, которое спасло их в подземельях Джаспера, теперь надежно укрыло ее в мерцающей могиле. Круговерть воды, занесшая ее совсем не в то место, которое ей предназначалось, сделала свое дело, а пожар, горький запах которого уже затруднял дыхание, не позволил ее тюремщикам исправить эту ошибку.

Теперь она была отрезана от всего мира – мира этой окаянной Тихри, в котором круглой сиротой оставался ее крошечный Юхани. Она не сумела найти его, и теперь, даже если ему посчастливится выжить, он будет обречен на пожизненное скитание по пыльной дороге, ведущей к солнцу чужой земли, пригретый в варварском караване или еще хуже – в зверинце здешнего убогого князька.

Мысль эта была так нестерпима, что слезы отчаяния покатились по ее щекам, падая на руки, где уже высохли капли подземной реки…

Что-то шевельнулось у нее под плащом. Она вскрикнула – естественный для женщины ужас перед обитателями подземелий, которые на всех планетах имеют почти одинаковый вид. Она, оплакивая разлуку с сыном, не думала о себе, равнодушно готовая задохнуться в дыму или стать погребенной под развалинами этой башни. Но стать жертвой крыс, спасающихся от пожара…

Задержав дыхание, она тихонько опустила глаза – на ее коленях, уютно угнездившись в складках плаща, старательно вылизывал себе шерстку маленький, как белочка, зверек. Она твердо знала, что никогда в жизни не встречалась с такими большеглазыми пушистыми созданиями; но в то же самое время это существо откуда-то ей было знакомо. В переливчатом мерцании светляков она всматривалась в теплую палевую шкурку, кольчатый роскошный хвост, трепещущие вибриссы с бусинками на концах…

И вдруг вспомнила. Этот зверек был точной копией той игрушки, которую она подарила несчастному ребенку, убитому стражником. Только этот, живой, был раза в два крупнее, и, что странно, шерсть его была совершенно сухой, – значит, он выбрался не из воды. Изумление ее было настолько велико, что она невольно прошептала:

– Откуда?..

Он встрепенулся и уставился на нее изумленными темно-синими глазами. Потом крошечная пасть раскрылась, и послышались цокающие и шипящие звуки, и, к не меньшему удивлению, мона Сэниа прекрасно поняла, что он сказал:

– Ты воскресила меня, потому что меня коснулась слеза жалости. Я – один из Неоплаканных зверей.

– Не… кем не оплаканных?

– Никем. Разве ты не знаешь, что после того, как люди истребили множество звериных семей, не оставив о них ни памяти, ни сожаления, последний волшебник ет-Хриер-ет отправился на поиски еще уцелевших обитателей когда-то дремучих лесов нашей земли. И если он находил последнего из своей породы, он относил его в свою пещеру – последнюю пещеру на склоне еще не срытой последней горы. А когда он почувствовал, что оставляет этот мир, то он взял с собой дыхание каждого из нас, завещав, что воскресить нас могут только слезы, пролитые не о себе. Но в нашем мире разучились плакать… Ет-Хриер-ет говорил, что ледяной разум несовместим с горячими слезами.

– Как же тебя зовут?

– Шоёо. Я – последний из породы скользящих шоёо.

– Бедный Шоёо! Здесь тоже запахло смертью.

– Да, – печально отозвался Шоёо. – И волшебников тут нет.

Наступило молчание, нарушаемое лишь рокотом воды да жужжанием все прибывающих светляков. Зверек дышал бесшумно.

– Скажи, малыш, – прошептала она с едва затеплившейся надеждой, – острые ли у тебя зубы?

– Я грызу орехи, – облизнувшись при сладком воспоминании, отвечал Шоёо.

– Тогда мы еще можем подумать о спасении. Видишь эту веревку? Перегрызи ее!

Шоёо, не перебирая лапками, на брюшке скользнул вверх и вцепился зубами в тонкий золотистый шнур. Рванул – с ходу не получилось. Мелко дрожа, принялся вгрызаться в неподдающееся вервие. У принцессы мелькнула в голове леденящая мысль, что оно укреплено каким-нибудь заклятием.

– Шоёо, постарайся, другой возможности у нас нет…

Он переменил позу, вцепившись задними лапками в тугой жгут и помогая себе коготками передних. Что-то тоненько зазвенело, точно порвалась струна, и дышать стало немного легче.

– Получается?

– Да, только медленно, – тяжело дыша, отвечал Шоёо. – И вот еще: если я догрызу все до конца, у меня сотрутся зубы и я умру от голода.

– Не бойся, малыш, мы что-нибудь придумаем! Только перегрызи веревку, а там…

Лопнула еще одна невидимая струнка.

– Больно… – прошептал зверек.

– Шоёо, я прошу не о себе: если меня не будет в живых, скорее всего, погибнет и мой маленький сын. Я буду последней в своем роду, Шоёо…

Зверек выгнулся дугой, теперь он дышал не бесшумно, а с остервенением – так рвут на клочки смертельного врага. Трудно было представить, что прелестный, невесомый в своей пушистости зверек способен на такую ярость.

Тоненько тенькали рвущиеся золотые нити. Клуб дыма ворвался в верхнюю часть башни, светляки разом спикировали вниз и теперь мельтешили где-то над самой водой. Сразу стало темнее.

– Шоёо, если ты не поторопишься, мы просто задохнемся!