Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина Страница 8

– И забудь! – вновь поднимая оглоблю, пригрозил Гришук.

– Забыл, забыл! – Степан наконец высвободил порты и, подняв руки, спиной выполз из-за сарая и только там, кое-как поднявшись, заковылял к застолью, озираясь и щерясь в пьяной улыбке.

Гришук проводил его недобрым взглядом и обернулся к Ясне. Та стояла вся красная, глаза опустив. На щеках слеза блестит, губы до крови искусаны.

– Не поранил тебя медведь этот?

Ясна мотнула головой и еще ниже опустила глаза.

– Ты отчего убежала? – Гришук потянулся и аккуратно заправил ей за ухо выбившуюся из косы прядь.

Ясна вздрогнула и отшатнулась, выставляя вперед руки.

– Не бойся! – Гришук отступил на шаг. – Я не трону, не из тех. И тебя в обиду не дам, как привез, так и увезу. Ты одна только не ходи, народ хмельной, дурной.

Ясна голову подняла, улыбнулась робко Гришуку, глядит на него удивленно так:

– Ты прости, что убежала я от песни твоей как от огня. Больно печальная, посрамилась слез своих, вот и ушла.

– Тут народ чего похуже не срамится, а уж слез над песней и подавно не стоит. Не ходи больше одна.

– Не буду, – шепнула Ясна, уже смелее глядя на гусляра да косу растрепавшуюся поправляя.

А тот снова в глаза ей смотрит, отвернуться не в силах.

«И захочешь пойти, не пущу!» – решил Гришук, однако ж вслух говорить не стал, только улыбнулся ласково.

– Вернемся к столу али домой вас везти?

Ясна оправила сарафан и выпрямилась:

– Вернемся!

«Не испугалась, – отметил Гришук, протягивая ей руку. – Отходчивая».

Ясна постояла, точно не решаясь, потом улыбнулась, вложила руку в мозолистую ладонь гусляра и пошла следом. Гришук привел Ясну к столу, усадил подле себя и больше весь вечер не спускал с нее глаз. Народ тихо посмеивался, однако, глянув на пунцовый глаз Степана, смолкал и вопросов не задавал.

Глава 5

Вьется лебедь белая ночью над водой,

Ищет встречи верныя с младшею сестрой.

«Ох, сестрица милая, душу дай излить!

Молодого сокола сладко мне любить!»

Тихо перед рассветом у старой заводи, только ветер свежий листвой опадающей шуршит, да вдалеке, за выселками, поет какая-то птица.

Еще давно приметила Ясна, как девушки деревенские на русалью гадают у реки – веночки в воду бросают. А в этот год и сама тихонечко сплела венок из цветов полевых да здесь, в заводи, в воду бросила и следом пошла. Долго плыл веночек, петлял вслед за рекой, то на отмели застрянет, то за корягу зацепится – знать, нелегкая судьба ее ждет. Однако ж не останавливается венок, дальше плывет. Все село проплыл и в лес направился. Ясна и туда за ним было собралась, да только не пройти вдоль реки. Пока дорогу искала, пропал веночек из глаз: то ли утонул, то ли в зарослях затерялся. Лада тогда сказала, что судьба ее от людей подальше увести пытается, что не жить ей спокойно среди смертных, оттого и веночек от села прочь в лес уплыл.

Да только не верила Ясна словам сестриным, не хотела мужу нелюбимому покориться, с судьбой горькой смириться, была у нее надежа тайная, заветная, которую она ни сестрам, ни матери не доверила. Лет уж немало тому назад встретилась ей в здешних лесах старушка древняя. Шла она тропинкой дикой, звериной, клюкой ветки раздвигала, невесть откуда грибы поднимала да вздыхала тихо, что зима нынче ненастная будет, капризная. Удивилась Ясна и самой старушке, и словам ее: все лето здесь бродила, ни одной души человеческой не встречала, а тут гляди ж ты, женщина пожилая с корзинкой. И не про что-то, а про зиму близкую с тоской говорит. Вышла Ясна из-за деревьев, поздоровалась со старушкой, проводить до села вызвалась. Так и пошли по тропинкам лесным. А старушка, видно, непростая оказалась. Сказок знала столько, что и века не хватит пересказать, и все диковинные, какие в здешних краях и не слыхивал никто. Идет, про зверей да птиц сказывает, а пуще – про весну да лето, про зиму да осень. Только Ясну сказками не удивишь: сама в рукавах чудеса носит. Увидала старушка, что скучает девица с ее сказок, покачала головой и говорит:

– Ну, коль мои сказки тебе не любы, расскажу тебе, девица, твою сказку.

И принялась она Ясне про чужое платье рассказывать да про слезы жены Морозовой. Слушала Ясна, забыв дышать: сколько лет среди людей гуляла, никогда не слышала, чтобы о ней кто говорил, а тут старушка древняя всю жизнь ее перед нею расстелила, точно скатерть. Стоит Ясна, на старушку смотрит да перебить боится. А та дошла до очередной весны, приумолкла и тоже стоит, смотрит хитро так.

– А что же дальше-то с девицей этой станет? Найдет ли покой сердце ее? – не утерпела Ясна.

Долго молчала старушка да головой качала, а потом махнула рукой:

– Не век девице в горе ходить да судьбу чужую терпеть. Близко ли далеко ли, а есть один человек, которому под силу ее от беды избавить. Да только сыскать его непросто будет.

Ясна так и подпрыгнула:

– Бабушка, миленькая, скажи, как сыскать колдуна этого?

– Кабы знала, сказала бы, – развела руками старушка. – Непросто и нескоро судьба с боку на бок перевертывается, однако не печалься, слушай свое сердце, Ясна, оно тебе подскажет, когда встретишь его. А уж как встретишь – держи ласково, да крепко: он судьба твоя.

Замерла Ясна, точно громом пораженная: и откуда старушка о ней знает? Одежда у женщины пожилой поношенная да заштопанная, в заплатах вся, лапти на ногах растоптанные, пылью дорожной густо присыпанные, сама едва ходит. И откуда пришла? Оглянулась Ясна посмотреть, из какой стороны дорожка-то их привела, а как обратно поворотилась, глядь, а рядом-то и нет никого.

С той поры стала Ясна ближе к людским жилищам подбираться, к каждому прохожему приглядываться, а потом и вовсе среди людей бродить принялась. Справит заботы зимние, платье простое наденет и выйдет из проклятого терема. Спасибо, Мороз жену беспутную не удерживает: ходи где желаешь, только в срок возвращайся.

Долго бродила Ясна среди людей, все выискивала да высматривала колдуна того, а нынче как приехал гусляр на двор Епифанов, так сердечко едва навстречу ему не выскочило.

Еле-еле ночи дождалась Ясна да к заводи кинулась. Сидит на берегу, в воду мутную вглядывается, в шорохи