Большой игрок 1 - Эрли Моури Страница 57

Где-то мелькнула мысль: «Самгина?». За ней: «баронесса Ольховская?». Нет, тогда уже хетайла Ириэль! И я ответил себе: «Совсем ты Саш, свихнулся! Тебе нужна не другая женщина, а три тысячи рублей! Тебе срочно нужно бабло, а не бабы! И не позднее, чем этим утром. О красотках потом начнешь рассуждать, когда слово „АпПельсин“ будет вызывать уважение не только в Москве!».

Лиза подала мне омлет и оладьи с яблоками — именно об этом мы договаривались с ней ночь, когда ее головка лежала на моем голом животе, а язычок делал кое-где щекотно.

— Ильич, ну вы страшную весть о мыле начали распускать? — полюбопытствовал я, взявшись за нож и вилку.

— Да, Александр Васильевич, своих домашних и соседей уже напугал до усеру. И троих из извоза по пути к вам. Не волнуйтесь, это я продолжу с должным старанием, — заверил Сбруев, шумно отхлебнув из чашки. — Тут такое дело… Я чего раньше приехал: если вы желали успеть к восьми к Башкирским складам, то не выйдет. Там дорогу снова перекрыли — просело что-то у стройки Забелиных. Придется тоннелями ехать до Хорошевских и там уже по нормальному — верхом.

— Тоннелями? — я удивился, но постарался не подать вида. Какие нахрен тут тоннели и для чего?

— А как иначе, если там яма, а ближайший объезд с три версты. Мост-то тоже пока перекрыт, — он зачерпнул ложечкой варенье и покосился на Марфу.

— Ясно, — сказал я, хотя мне было ничегошеньки не ясно. — Только это, Ильич, планы немного поменялись. Мне сейчас надо не к складам, а побыстрее, на Павелецкую.

— К вашей ненаглядной баронессе? — догадался Сбруев, и на его слова, конечно же обратила внимание Марфа Егоровна и Лиза. Особенно Лиза, она даже замерла с подносом в руках.

Ну вот… это как бы в продолжение моих мыслей, о том, что делать мне теперь с Лизой. Сука!.. Нет, ни в коем случае не она сука, а я. Так у мужчин всегда, сначала шалят с девушкой до самых крайностей, а потом задаются вопросом: «Как быть?». И если бы Лиза была хитрой стервой вроде Самгиной, то для меня такой вопрос не вскочил: меня бы ни капли не мучила совесть. Но с госпожой Булговой-младшей я не могу поступить подло. Ладно, будем думать. Теперь эта проблема до кучи — к огромному вороху других.

— Да, к баронессе Ольховской, — подтвердил я после долгой паузы, глядя в тарелку с омлетом. И спохватился: нужно поспешить с завтраком. Начал шустрее работать вилкой, ножом и челюстями.

Мы вышли из дома почти без двадцати восемь. Уже стало понятно, что к открытию складов, даже самых ближайших, я не успею. Смысл приехать пораньше имелся в том, что новость о проблемах с мылом в Москве могла оказать быстрое влияние на его цену. Я бы хотел скупить как можно больше, пока не опомнились владельцы складов и управители, клерки, принимающие ценовые решения. Вот только одно дело хотеть, другое иметь возможность. О каких возможностях я сейчас мог говорить, если у меня за вычетом долгов денег всего 1500 рубликов⁈ И они практически неприкосновенные — в них начало ремонтных работ в торговом доме! В них светлое будущее «АпПельсина»!

Я решил попытать удачу в визите к Ольховской. Все-таки она баронесса, и вроде прониклась моими идеями по «АпПельсину» — авось выручит. К тому же она — человек странный, неадекватный в поступках. Может и в самом деле займет столь огромную сумму «ирландцу», которого видит второй раз в жизни. Если нет, так попытаюсь через срочный заем в банке, перехвачу хотя бы еще тысячу. Граф Старовойтов — это самый крайний случай, и вряд ли я решусь с обратиться к нему с этим неприятным вопросом.

— Чего загрустил, барин? — спросил Сбруев, пуская лошадей легкой рысью.

— Да так, в мыслях как лучше день устроить, — отозвался я.

Мы свернули на незнакомую мне улицу. Все выглядело здесь как-то иначе, не по-московски. Вернее, Москва здесь казалась непохожей не ту, что я видел вчера и позавчера. Дома чем-то напоминали сталинки и постройки 30-х годов прошлого века в родном мне мире. По решетчатому мосту, что нависал над нашей улицей, со стуком и грохотом пошел поезд. Вагоны тянул как бы громоздкий черный паровоз, но пар он не пускал, или пускал самую малость — белесая струйка то вырывалась из него, то исчезала.

— Эх, рельсоход, — Сбруев поднял голову, наблюдая стальное чудовище, ползущее по мосту. — Эт вам не лошади и даже не домкан.

Я догадался, что «рельсоходом» здесь называется поезд. В сердце локомотива, видимо, не паровой котел, а какой-то механо-магическое устройство по типу тех, что заставляли носится по дорогам домканы.

— Быстрая, понимаете ли, штука и сила какая, столько повозок… то есть этих, вагонов, тянуть за собой! Раз я насчитал тридцать четыре штуки! Представляете? — продолжил извозчик, придерживая у перекрестка лошадей и провожая взглядом грохочущий состав. — Когда разгоняется, говорят, может за час верст пятьдесят пробегать. Это до Иванграда или балтийских берегов такому ехать меньше суток. И туннелей не боится, не то что моя Машка. Эта дура начинает ржать, как мы под землю спускаемся. Не любит она. И я признаться, сильно не любою, потому как эти туннели дело скорее чертовское.

Тут меня все больше разбирал интерес. Впору бы порасспрашивать Ильича о всех этих жутких интересностях, но не хотелось очередной раз блеснуть своим необъяснимым незнанием обычных вещей этого мира.

За мостом дорога начала клониться вниз, и я понял, что скоро мы окажемся в том самом тоннеле. Его черное жерло появилось метрах в трехстах. Как предупреждал Сбруев, лошади его занервничали, зафыркали и попытались забрать вбок, пока Ильич не прикрикнул на них, не наговорил каких-то хитрых слов, смысл которых я так и не понял. В темноту мы нырнули сразу за длинным дилижансом с крупным номерком «127». Нас тут же обогнала шустрая двуколка и два домкана. Навстречу вылетела груженная телега.

Свет в тоннеле был. Это лишь глазам, привыкшим к солнечному дню, померещилось, будто в дорога ведет в кромешную тьму. Справа и слева довольно часто путь освещали фонари, может электрические, а может на кристаллах селенита или еще каких-то штуковинах — в этом я не научился разбираться. Сам же тоннель меня потряс так, что я даже привстал, когда мы проехали метров двести. Дорога здесь оказалась не теснее, как я того ожидал, а намного шире и кое-где виделись ответвления, подсвеченные теми же фонарями и уходящие далеко-далеко, словно огромные кротовые норы. За поворотом, к своему полному охренению