Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш Страница 52

сильно, но неуловимо напоминал еще кого-то. На мальчике была моя одежда, та, которую я носил пятнадцать лет назад в его возрасте. Любимая клетчатая рубашка, если присмотреться, то наверняка можно увидеть рядом с одной из пуговиц след от первой в моей жизни сигареты. И легкие льняные бриджи, очень уважаемые мной за неимоверное количество карманов.

— Вон там… С челкой, — пояснил я Митричу, который все более явно приобретал свои привычные, человеческие черты.

— А это… Это Гор. Горка-Егорка, — сказал проявленный сквозь кошачий облик ветеринар и вдруг безнадежно и беззвучно заплакал.

— Что…

— И я его убил, — безнадежно произнес Митрич срывающимся голосом.

* * *

Когда я открыл глаза, то обнаружил себя на своей кровати. За окном монотонно накрапывал дождь. Медленные крупные капли срывались с тополиных листьев и бились об асфальт. Я мог разглядеть капли, значит, голова стала ясная.

«Это был бред», — подумалось. — «Я был в бреду».

Потому что Митрич мертв и никак не может сказать «Я его убил», а Гор — это никакой не мальчик, а лев, и даже если Митричу пришлось убить этого Гора, то сейчас для человеческого правосудия он вне досягаемости.

— Хорошо, что бред закончился, — сказал я сам себе. — Хотя и жалко, что Митрич умер.

Но, кажется, бред продолжался, только в уже реальных декорациях. Потому что я вдруг услышал мамин голос.

— А теперь, Чебик, вот сюда, в саму серединку, аккуратно разбиваем яйцо.

Я поднялся, поражаясь своей слабости и дрожащим ногам. Добрался до кухни, откуда и раздавался мамин нереальный голос.

Но все было на самом деле. Просто моя фантазия не смогла бы выдать столь прозаичную и вместе с тем сказочную картину. Над большим тазом в облаке муки колдовала моя мама, очень напоминающая сейчас волшебницу из детской сказки. Возле нее крутился Чебик, азартно размахивая ладошками, слипшимися от еще жидкого теста. Оба выглядели очень довольными, и я в очередной раз упрекнул себя за то, что они видятся так редко.

— Мам, — подал я голос. — Как ты здесь? И… как долго?

Я с ужасом понял, что потерял счет времени, и не знаю, когда полнолуние. А что если… Ведь только из-за Чебовых перевертышей я держал маму на расстоянии. Вдруг — узнала? Как мне тогда быть?

Судя по всему, прошел не один день. Кухня выдраена до блеска, чего за сутки не в состоянии сделать даже моя мама. На Чебе — незнакомый, явно новый костюмчик, а еще — свежайшая стрижка и ослепительно отмытые розовые уши. Чистота глубинная, которую не смогла скрыть даже поднявшаяся мучная пыль.

— Ты температурил трое суток, — сказала мама, нахмурившись. — Еле сбили. Я звоню, а трубку берет какая-то девушка. Говорит, ты заболел. Я тут же — за билетом. И примчалась.

Она вытерла руки о передник, которого у меня отродясь не бывало, и подошла ко мне. Приподнялась на цыпочки, чмокнула в щеку:

— Ну, здравствуй, сын!

Чебик восторженно захлопал, поднимая очередную тучу мучной пыли.

Блаженство выздоровления под маминой опекой продолжалось неделю. Я валялся целыми днями, с удовольствием вдыхая всякие разные вкусные запахи, неизменно доносящиеся из кухни, читал какие-то боевики, новинок коих нашел массу в электронной библиотеке, в которую уже не заглядывал тысячу лет, даже умудрился залезть в порносайт, пока мама ходила с Чебиком на детскую площадку.

Пару раз звонили заказчики, но сроки вполне себе позволяли немного полениться, срочного же ничего не было. Словно судьба вот так запросто взяла и подарила мне несколько дней тишины.

Заходила бабАня, но как-то у них с мамой не сложилось. Думаю, ревность тому виной. БабАня наверняка уже считала себя бабушкой Чеба, а тут появилась настоящая, которая, в свою очередь, не могла в глубине души одобрить чужую женщину на своем законном месте. Нет, до какого-то открытого противостояния дело не дошло, обе с холодной вежливостью улыбались друг другу. Но бабАня, поинтересовавшись, когда мама уезжает («Ох, да что ж так ненадолго-то, Антошка очень соскучился!»), исчезла на это время из нашего поля зрения.

Заходила Лиза, топталась у порога, передавала кульки с фруктами и убегала. Хотя по журчащему тембру голоса я понял, что она вовсю пыталась понравиться моей маме.

Дня через два, как я очнулся, вдруг явилась делегация из «Лимпопо», возглавляемая Максом. Ребята принесли большие пакеты с соком и кучу мелких, непонятных для посторонних новостей из зоопарка. Шимпанзе Додо бросила новорожденного детеныша, а зоопарковская дворняжка Муму, живущая в домике киперов на стороне детского сада, взяла его под опеку. Вылизывает, греет и охраняет. Гепард занозил лапу, без Митрича — просто труба, вызывали ветеринаров из «Котопеса», так они целый час не могли достать, а Литвинов бы с этим справился за десять минут. Привезли крепления для искусственной скалы в строящемся павианском вольере, кажется, будет очень красиво и грандиозно.

Я натягивал одеяло на нос, старательно и скорбно покашливал, скрывая улыбку. Почему-то хотелось поболеть еще немного подольше, чтобы вокруг кровати собирались знакомые и приятные люди, и говорили о милых пустяках.

Макс заикнулся было о статье памяти Митрича, которую я так широко и горячо анонсировал, но на него зашикали «человек болен, дай спокойно выздороветь», и он тут же отступился: «Ну, ладно, есть же из отдела кадров некролог». Чему я, честно сказать, был рад. В свете того, что я узнавал о Митриче, статью писать хотелось все меньше и меньше.

А, да… Еще звонил Гордеев, узнав о моей болезни, поинтересовался, не нужно ли чего, я ответил, что уже иду на поправку. Тогда он взял с меня обещание, что свяжусь, как только встану на ноги окончательно, и подобно бабАне, тоже исчез.

Я вдруг даже умилился, сколько хороших знакомых у меня неожиданно оказалось в Яруге, хоть раньше считал себя здесь безумно одиноким. Почти друзей, тех, которые искренне беспокоятся, придут на помощь в трудную минуту, не дадут спокойно умереть…

Стоп! Это меня уже несло, так расчувствовался. Наверное, от слабости, которой томился после того, как пришел в себя.

Через неделю слабость закончилась, как и несколько дней маминого визита в счет отпуска. Мы с Чебиком провожали ее на промокшем перроне, так как единственное, что не закончилось с момента моего выхода из бреда, — это зарядивший, кажется навсегда, дождь.

Город промок насквозь в самый первый день этого долгоиграющего ливня, и теперь вода только прибывала, доставая и сверху и снизу. К концу недели лужи превратились в небольшие бурные речки, в низинах разливались озерами и прудами. Не спасали даже высокие резиновые сапоги, в которые дождь все равно умудрялся забираться