Чайная «Лунный серп» - Стейси Сивински Страница 50

Впрочем, хуже всего было ощущение, что она снова оказалась на задворках собственной жизни.

Это было тяжелее, чем она ожидала, – вернуться к прежней себе, девушке, чьи мысли выражались только в молчании и застенчивых взглядах. Все, что она говорила, казалось таким незаконченным, таким лишенным своего истинного значения. Она обнаружила, что начала меньше общаться, произнося только то, что было необходимо сказать, чтобы закончить чтение по чайной гуще или развеять подозрения сестер. Впрочем, Энн и Вайолет все равно, похоже, были слишком рассеяны: когда они садились поесть вокруг кухонного стола, каждая из них терялась в собственном мире. Они соблюдали тот же распорядок, что и прежде, но теперь движения казались пустыми, словно они были марионетками на ниточках. Ощущение, похожее на то, когда надеваешь любимый свитер, рукава которого внезапно становятся слишком длинными, а горло – узким.

Беатрикс положила руки на стол и практически почувствовала, как рукопись взывает к ней из ящика, умоляя, чтобы ее снова вытащили и закончили.

Но, конечно, она не могла. Это было немыслимо. Правда ведь?

Беатрикс осталась всего парочка глав, и с той скоростью, с которой она писала, она могла сплести их за пару вечеров. Затем она бы передала их Дженнингсу, и к тому времени, когда ему потребовалось бы от нее что-то еще, они с сестрами уже раскрыли бы последнюю Задачу ведьмака и разрушили проклятие.

С каждой мимолетной мыслью Беатрикс чувствовала, как ее руки тянутся к стопке пустых страниц, лежащих на углу ее стола, страстно желая достать одну и исписать ее словами. Но она замерла в ту секунду, когда ее пальцы почти коснулись бумаги, заставляя себя отступить и не поддаться искушению.

Какое-то дребезжание привлекло внимание Беатрикс; она обернулась к полке и увидела, как дневник ее матери дрожит, высвобождаясь со своего места между словарем и их старой гостевой книгой. Она пыталась листать его страницы с тех пор, как забросила роман, но они оставались пустыми, сколько бы она ни умоляла, чтобы на бумаге проявился хотя бы один абзац.

Впрочем, сейчас ему, очевидно, было что сказать.

Беатрикс ахнула, когда тетрадь слетела с полки, едва не ударив ее по голове, а затем со стуком приземлилась на стол. Обложка открылась, и Беатрикс склонилась, чтобы увидеть, что там ее ожидает.

Пиши.

Единственное слово разместилось в самом центре страницы, маяком сверкая для Беатрикс.

– Нет, – пробормотала она. – Я не могу.

Страница перевернулась, демонстрируя то же самое слово на следующем листе.

Пиши.

– Я не могу, – повторила Беатрикс, но на этот раз ее тон был не таким уверенным.

Она начала задумываться, а не являлось ли одной из причин, почему ей было так легко отложить рукопись, то, что внутри нее затаился страх – вдруг она не способна ее закончить? Несмотря на всю уверенность, с которой она мчалась сквозь сюжет, Беатрикс вдруг поняла: в глубине сознания всегда пряталась тень сомнения в собственных силах, как семя, пустившее корни в тишине. Если она просто будет избегать последних глав, ей никогда не придется столкнуться с возможностью провала.

Страницы перелистывались теперь все быстрее и быстрее, да так, что начало казаться – единственное слово, написанное на них, движется.

Пиши.

Пиши.

Пиши.

Затем, когда в дневнике закончились страницы и он достиг обложки, ураган остановился, а на последнем листе появился ключ к ящику.

Дрожащими руками Беатрикс потянулась к нему и зажала между пальцев, ощущая тепло металла.

И когда она начала думать о первых строчках следующей главы, по ее коже поплыли слова. На этот раз Беатрикс не закричала. Вместо этого она вытянула руки к свету и обратила внимание на изящество собственного почерка, восхищаясь тем, как изгибы согласных мягко скользят по холмам ее костяшек. Теперь слова скорее напоминали родинки, чем шрамы.

Прерывисто вздохнув, Беатрикс взяла ключи и открыла ящик стола. Еще до того, как она потянулась в его темноту, она почувствовала там историю, подрагивающую, как встревоженная собака, ожидающая, когда ее поведут на прогулку. Развязав тугие узлы и долистав до места, где она остановилась, Беатрикс сделала паузу, и ее перо застыло над страницей.

Но лишь на мгновение. Потому что впервые в жизни Беатрикс перестала колебаться.

Она нырнула в историю, желая услышать, как ее перо царапает бумагу, и вдохнуть жизнь в сцену, разворачивающуюся с каждым новым предложением.

Где-то между первым и последним предложением Беатрикс найдет слова, возвращающие ее к самой себе.

Глава двадцать пятая

Наперсток

Проявляется, когда дома возникают проблемы, требующие решения

В гостиной на втором этаже Энн положила голову на подушку кресла с откидной спинкой. Она ничего не могла сделать с чувством, будто похоронила себя под весом собственного заклинания.

Ночью видения, просачивающиеся в ее сны, были такими яркими, что она просыпалась и обнаруживала – нити связывающего заклинания ослабли, как изящная кружевная шаль, с которой слишком грубо обращались. На протяжении дня ее внимание разрывалось между управлением магазином и потребностью непрерывно подвязывать узы, возвращая их на место, чтобы не позволить силе вырваться наружу. Ее магия жаждала большего, нежели просто читать по чайной гуще на дне чашек посетительниц, и Энн знала: если бы она дала ей свободу, то бы начала видеть проблески собственного будущего в пламени свечей и отражениях в зеркале в гостиной.

С приближением первого снега она все больше боялась увидеть эти намеки на грядущее. Если она не отвернется достаточно быстро, то заметит отблески пайеток или учует аромат свеженарезанной бумаги. Эти видения и запахи были такими чуждыми магазину, что Энн не смела задуматься о том, что они могут означать. Но дни все шли, и эти знаки продолжали появляться всякий раз, когда она сталкивалась с Вайолет или клала руку на плечо Беатрикс, и девушка начинала подозревать, что не у нее одной есть секреты.

Поначалу эта мысль ошеломила Энн. Они с сестрами делились всеми надеждами, страхами и мимолетными впечатлениями с момента, как научились разговаривать, а о переменах в настроении сообщали даже без слов. Она пыталась отбросить это подозрение, но привкус жженного лимона и кислинка винного камня еще долго оставались на ее языке после разговора с ними. И постепенно она приняла то, что они тоже могут скрывать какие-то фрагменты