Хвавольдан. Кондитерская, где остановилось время - Ли Онхва Страница 39

– Мя-а-у.

Кошка, словно желая меня утешить, тихонько ткнулась головой мне в ноги.

– Не понимаю…

Наверное, даже если бы мое сердце вырвали и закопали глубоко в земле, мне не было бы так больно, как сейчас. Ком в горле не давал дышать. Я опустила голову и тяжело вздохнула. В этот момент из тела кошки хлынул яркий свет – и она превратилась в человека.

– Здравствуй, родная.

Сжавшись в той же позе, что и я, с янгэном в руках сидел не кто иной, как моя бабушка. Именно она все это время скрывалась в кошачьем обличье.

– Теперь ты все знаешь.

Сначала я, конечно, испугалась неожиданного появления бабушки, но вскоре во мне вспыхнула злость.

– Почему вы так поступили?

– Я всего лишь хотела спасти детей от смерти. Я и подумать не могла, что это приведет к такому исходу. Изо всех сил старалась вырастить тебя – ту, кого оставила мне судьба, – но так и не набралась смелости открыть тебе правду. Прости…

– Бедные мои родители… Я не готова это принять! Слишком долго вы от меня это скрывали. Почему вы ни разу не попытались рассказать мне все?

– Я боялась.

В черных глазах бабушки дрожало нечто, чего я раньше никогда не видела, – не притворный, чтобы прикинуться слабой и сгладить ситуацию, а самый настоящий страх.

Страх. Это простое и в то же время безмерно тяжелое слово подняло во мне тихий ураган. Я помнила бабушку бесстрашной. Страх – это скорее про меня, девочку, которая боялась задавать вопросы, чтобы не быть отвергнутой. Бабушка всегда была для меня чужой. Ни на миг она не открыла мне свое сердце. Всю жизнь между нами сохранялась дистанция. И вдруг я поняла: она, как и я, всего лишь человек, способный бояться. Это осознание ошеломило.

– Из-за своего эгоизма я всю жизнь избегала правды. Если ты возненавидишь меня за то, что я решилась рассказать все только после смерти, чужими устами, я приму это. Мне очень жаль.

– Так вот почему мы так и не стали по-настоящему близки.

– Я ужасно боялась, что ты начнешь меня ненавидеть.

– Да что же это…

Оказывается, мы с бабушкой не такие уж разные. Когда я ощутила, что ее призрак, куда менее стойкий, чем я себе представляла, тоже подвластен страху, все изменилось. Я больше не могла тыкать в нее острием своей обиды. Как можно ранить, царапать, резать того, в ком вдруг узнаешь себя?

– Если бы вы рассказали раньше, все сложилось бы по-другому.

– Знаю. Но некоторые люди лишены способности выражать свои чувства… Я прожила всю жизнь в надежде, что однажды изменюсь. И вот только после смерти наконец смогла это сделать. Поэтому, Ёнхва, я не хочу, чтобы ты жила так же.

Бабушка немного помялась, а затем обняла меня. Несмотря на то что она была уже не из мира живых, в ее объятиях все еще сохранялось тепло, которое я помнила с детства.

– Ёнхва, пожалуйста, стань тем человеком, который слышит то, что другие не могут высказать. Я с этой задачей не справилась… но у тебя получится.

Мне вдруг почудилось, что старое лицо бабушки – это мое собственное лицо. Сожаление, проступающее в ее чертах, было мне хорошо знакомо. Из рукава своего белого ханбока бабушка достала небольшое зеркало. В отражении светло улыбались мама и папа. Такие же молодые, как тогда. Почему-то казалось, что это вовсе не сцена из прошлого.

– Мы живем на небесах, встречаем души умерших. А твои мама с папой хотят только одного – чтобы ты была счастлива.

– А вы, бабушка… вы тоже хотите, чтобы я была счастлива?

– Конечно.

Неужели бабушка откладывала свое перерождение ради этого признания? Я всегда ненавидела тайны, но теперь вижу, что за ними скрываются люди – со своими страхами, чувствами. Прокручиваю в голове ее слова и вспоминаю, как мало во мне было раньше терпения к окружающим.

Наступила полночь. Время, когда души умерших готовы покинуть порог «Хвавольдана». Яркая луна, повисшая в небе, словно побуждала живых проявить сострадание.

В конце концов, все случилось, как и должно было: бабушка попросила у меня прощения, и я ее простила. Почти по воле судьбы мне представилась возможность раз и навсегда похоронить свою ненависть и обиду. Я склонила голову перед бабушкой – той, кого я так и не смогла понять при жизни. Чтобы попрощаться, не обязательно понимать все. Порой нужно просто не отвернуться от чужого страха.

Я взяла бабушку за руку и сказала:

– Спасибо…

Только получив мое прощение, бабушка наконец с облегчением улыбнулась и чуть поклонилась мне. Я поняла, что это наша последняя встреча, и про себя произнесла молитву. Пусть ее путь из этого мира будет свободен от грусти.

И пусть, хотя при ее жизни мы сказали друг другу так мало теплых слов, в грядущей тоске по ней будет достаточно тепла – за все упущенное.

– Прощайте, бабушка.

– Живи счастливо, милая Ёнхва. Все души, которым ты помогла, будут за тебя молиться.

Бабушка обратилась в облако густого дыма, которое рассеялось на ветру, сохранив очертания ее фигуры. Слова «живи счастливо» стали нашим прощанием. Финальной точкой всех вопросов и ожиданий. После смерти бабушка превратилась в путеводную звезду моей жизни и устремилась в далекое небо.

* * *

После прощания с неожиданной гостьей я засобиралась домой. На душе стало спокойнее, и я съела один из красных каштановых янгэнов. Их оставалось всего два или три. Такие вкусные. В меру сладкая фасолевая паста, нежные ореховые нотки, особый лесной аромат каменного порошка… Ни с чем не сравнимое наслаждение. Янгэн, приготовленный из ингредиента, обладавшего таинственной силой, ласковым прикосновением ложился на язык.

Но порошка я принесла совсем немного, так что не могла приготовить еще. А из-за натянутых отношений с Саволем идти в храм Хонсокса снова не хотелось…

– Вы все еще здесь.

Что за несносный человек! Саволь осторожно приоткрыл стеклянную дверь и просунул голову внутрь. Он наверняка собирался продолжить разговор, начатый в горах, но мне этого совсем не хотелось. И пусть бабушку я в конце концов простила, на Саволя мое прощение не распространяется.

– Закрыто, – холодно бросила я и сделала вид, будто навожу порядок в лавке.

Саволь смутился, но