Снегурка и контракт на чудо - Аурелия Шедоу Страница 33

— И что же это?

— Возможность смотреть себе в глаза, — сказала я, и это прозвучало так нелепо, что я сама чуть не усмехнулась. — Вы предлагаете мне купить билет домой ценой предательства. Да, он жив. Да, я вернусь. Но я буду знать. Что я использовала его. Как батарейку. Как вы. И тогда я стану вами. А я… я не хочу быть вами, господин Морозус.

Он фыркнул — короткий, сухой, лишённый всякого юмора звук.

— Сентиментальная чушь. Эмоции — не валюта. Они не котируются на бирже.

— Вот именно, — кивнула я. — Они не котируются. Их нельзя купить. Их можно только… дарить. Или красть. Вы выбрали кражу. Я — нет.

Я повернулась от него, от голограммы контракта, и сделала шаг к центральной установке. К Хоме.

— Он не артефакт, — сказала я, глядя на его беспомощное тельце. — Он мой друг. Может, самый нелепый, самый саркастичный и вечно голодный друг во всех мирах. Но он доверился мне. И вы не понимаете самого главного. Вы продаёте не чудеса. Вы продаёте саму возможность доверять. А когда доверие становится товаром, его больше не существует. Остаётся только сделка. А я устала от сделок.

Я подошла не к энергетической сфере. Я подошла к пьедесталу с пультом управления, к той самой консоли, где мигала цифра 89.7%. Морозус следил за мной, не двигаясь, но я почувствовала, как воздух вокруг него стал ещё холоднее.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, металлическая нотка. — Разбить её? Это бесполезно. Системы резервирования восстановят контроль за миллисекунды.

— Я не собираюсь её бить, — честно сказала я.

Я протянула руку. Но не к кнопкам «стоп» или «отмена». Мои пальцы нависли над главным кристаллом — большим, идеально огранённым камнем в центре панели, в который сходились все светящиеся волокна. В нём пульсировало сконцентрированное сияние, выкачанное из Хомы. Чистая, необработанная, живая магия веры, надежды, глупой детской радости.

Я вспомнила всё. Не только своё. Вспомнила смех Грума. Слёзы Лили. Задумчивость Борка. Усталую благодарность Вольфа за чай. Все эти крошечные, никчёмные, бесценные искры, которые Хома собирал и копил, даже не понимая, зачем. Копил не для продажи. Копил, потому что это было его сутью. Его голодом. Его жизнью.

И я поняла, что делаю. Я не спасала Хому, взламывая систему. Я возвращала ему его же собранный свет. Всё и сразу. Без договоров, без лицензий, без наценок.

— Вы продаёте копии, — прошептала я, глядя на кристалл. — А я… я возвращаю оригинал.

И я не стала бить. Я просто с силой нажала ладонью на сияющий камень, закрыв его собой, и резко дёрнула на себя, вырывая его из гнезда.

Раздался не взрыв. Раздалсятреск.

Треск не стекла и не металла. Треск лопнувшей плотины. Лопнувшей клетки. Лопнувших оков.

Кристалл в моей руке вспыхнул ослепительным, тёплым, солнечным светом. Но свет этот не горел — он лился. Он хлынул из камня обратно в волокна, обратно в машину, обратно в энергетическую сферу. И оттуда — наружу.

Вся накопленная, сжатая, упорядоченная магия веры вырвалась на свободу. Не как управляемый луч, а как волна. Как вздох. Как чих, который копился десять тысяч лет.

Золотистый свет, тёплый и живой, затопил лабораторию, смывая холодную синеву неона. Он бил из Хомы, из машины, из самой консоли, которую я держала в руках. Мониторы вокруг захлёбывались и гасли. Стеклянные колбы с заготовками «ЧудоХомяков» звонко лопались одна за другой. Гул машин превратился в пронзительный визг и стих.

А в центре сферы, залитый этим светом, Хома вдруг вздрогнул всем телом. Его тусклые глаза на миг вспыхнули знакомым чёрным блеском.

Я стояла, ослеплённая, держа в руках треснувший, но всё ещё излучающий тепло кристалл, и чувствовала, как волна чего-то неописуемого — не магии, а чистого, немеркантильного чуда — проходит сквозь меня, сквозь стены, вверх, на этажи Гильдии, в город, в…

Глава 23. Рассвет без цены

Это был не взрыв. Это было рождение.

Волна, хлынувшая из разбитого кристалла, не имела цвета или формы. Она была ощущением. Тепло первой чашки чая в промозглое утро. Легкая щекотка в носу перед чихом. Внезапный, беспричинный прилив нежности к случайному прохожему. Глубокий, забытый запах бабушкиного пирога с капустой, которого на самом деле не было.

Она прошла сквозь стены лаборатории «Омега-7», как призрак сквозь камень. Стерильная синева неонового света сменилась мягким, золотистым сиянием, которое не слепило, а ласкало. Датчики на панелях Морозуса один за другим начали зашкаливать, не выдерживая нагрузки. Они были созданы для измерения маны, квинтэссенции, эмоциональных единиц — дискретных, измеримых величин. А это было… всё и сразу. И ничего в частности.

Господин Морозус стоял, отступив к стене, его безупречное лицо впервые за многие века выражало не гнев и не расчёт, а чистое, неподдельное недоумение. Он смотрел на свои приборы, на хаотично пляшущие стрелки, на предупреждения «ERROR», «ВНЕ ДИАПАЗОНА», «НЕОПОЗНАННЫЙ СИГНАЛ». Его рука инстинктивно потянулась к коммуникатору на запястье, но тот лишь издавал тревожный писк, его голографический интерфейс расплывался в радужных разводах. Система дала сбой не из-за поломки. Она дала сбой, потому что столкнулась с чем-то, для чего в её алгоритмах не было категории.

В центре комнаты, в потухшей теперь энергетической сфере, лежал Хома. Не висел — лежал на дне капсулы, крошечный, влажный от испарины, но… дышащий. Его бока равномерно поднимались и опускались. Шерстка, ещё мокрая и слипшаяся, уже казалась не такой тусклой. Он был пуст. Абсолютно пуст, как вычищенная до блеска скорлупка. Но в этой пустоте не было смерти. Была тишина после долгого крика. Было истощение после отчаянной, последней отдачи всего, что у него было.

Я стояла на коленях рядом, всё ещё сжимая в ладонях осколки кристалла, которые теперь были просто холодным, потрескавшимся стеклом. По моим щекам текли слёзы, но я не рыдала. Я чувствовала, как волна проходит сквозь меня, и в ней я узнавала… себя. Свою тоску по дому, свой страх, свою надежду. Но не только. В ней было что-то ещё. Отголосок чужого, тихого смеха (Лили). Всплеск ярости и освобождения (Грум). Спокойная, каменная уверенность (Борк). Острое, хищное любопытство (Лора). И усталая, глубокая преданность (Вольф). Он отдал не только свои силы. Он отдал эхо всех тех душ, которых коснулся. И теперь это эхо искало своих.

***

На улицах Арканум-Града творилось нечто