Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова Страница 25

Именно на этой фотке, на ограде, покрытой снегом, позади Давида отчётливо виднелись четыре тонких чёрных полосы. Будто кто-то граблями мазнул. На следующей уже пропали. Но чернота сгустилась у плеча парня.

Прощёлкала на скорости — потемнение перемещалось от головы к груди Давида и обратно.

Перепроверила предыдущие фотки. Точно дело не в технике. Фотик работал как часики. Сделала пару кадров. Я получилась без каких-либо затемнений.

Распечатала фотку, где Давид сверкает брекетами, пугая прохожих. Мне она почему-то понравилась больше остальных. На ней он казался живым, настоящим, а не истуканом с застывшим выражением кирпича на физиономии.

Наверное, поэтому я и не пошла в полицию. И почти поверила Давиду, когда он рассказал про призраков. Ну или потому что без очков у него поразительно несчастные глаза, настолько, что хоть накладную улыбку ему рисуй от уха до уха.

Ну, нельзя же так негативить из-за всего!

Короче, спускались из башни мы вместе, будто соучастники преступления, разошлись быстро, как шпионы.

И я осталась наедине с этой загадкой.

Прошвырнулась по магазинам, поболтала с Маринкой — моей подругой из школы. Она, к сожалению, поступила не в мой вуз, а в СПбГУ. И говорит, что жалеть надо меня, а не её. Ну, это мы ещё посмотрим.

Опять потратила все деньги. На этот раз — на зелёные кроссовки. Такие клёвые, даже шнурки у них были ярко-салатовые, а наклёпки синие! Не обувь — кусочек тропического лета на ногах. Не смогла снять после примерки, пришлось оплачивать.

Ну и ещё в пару мест забежала. Сама не понимаю зачем. Уж очень имя в память въелось: Таисия Никифорова.

Да и мало ли таких Таисий в Санкт-Петербурге?!

Оказалось, немало. И только по имени трудно что-то найти. Но я зацепилась за институт.

Тринадцать лет назад студентка по имени Таисия Никифорова была убита двадцатилетним парнем. Звали его Геннадий Ильин. Причём учился он в другом институте, даже родом был не из Санкт-Петербурга, приехал учиться. Влюбился в Таисию, а она его не замечала. Он за ней долго ходил, цветы дарил, домой провожал, а потом… Выяснилось, что он следил за ней, пробрался к ней в квартиру и надругался. Потом зверски убил. Его поймали, посадили. В газетах даже писали, что безутешные родственники требовали смертного приговора, но преступника заключили в «Кресты».

«Любовь и смерть ходят рядом», — звучал заголовок статьи. Очень романтично.

Всё это я рассказала Давиду после пар. Он торопился домой, но я не могла отпустить его без информации. Не мне же одной не спать по ночам.

Мы торопливо шагали по Литейному проспекту в сторону набережной, Хворь сказал, что там остановка его троллейбуса, и это можно было бы назвать свиданием, если бы мы не обсуждали убийство.

— И что? — Хворь недовольно закутался в чёрный шарф и насупил брови. Его неудовольствие даже очки не могли скрыть. И мне почти стало стыдно за то, что занимаю его драгоценное время. Почти.

— Ну, не знаю, может тебе интересно. И там написано, что Геннадий жил с ней в одном доме. И следил за ней несколько месяцев.

— Ты откуда узнала это всё?

— В Маяковскую библиотеку сходила. У меня теперь абонемент туда есть.

— Отлично, и зачем мне эта информация?

Хмурость старосты граничила с бесконечностью. Ещё немного, и он разлетится утренним туманом по дворам Петербурга, а мне потом за ним с зачёткой бегай! Хоть поговорим напоследок. Перед его разжижением окончательным.

— Может, твой призрак — эта жертва убийцы? Хочет, чтоб за неё отомстили? Знаешь, как в фильмах. Поможешь, и он от тебя отстанет. И сможешь спокойно и дальше зубрить свои конспекты.

Я представила, как после чудесного исцеления радостный Хворь бежит благодарить меня за спасение. И все экзамены за меня сдаёт. Экстерном, на четыре года вперёд.

Но не тут-то было, подъехал троллейбус № 3, и наглый староста преспокойненько помахал мне рукой, сел и укатил, оставив меня на остановке.

Вот невоспитанный ботан! Даже кроссовки мои зелёные не заметил, а у меня в них, между прочим, ноги замёрзли.

ГЛАВА 15. Розовый, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий

Давид Хворь

Как назло, Синицына не выходи́ла из головы. Все эти её размышления, поиски, теории. В библиотеку зачем-то наведалась. Сыщица фиолетоголовая.

С какой стати Давиду помогать этим уродам? Они его терроризировали всю жизнь, а он сейчас начнёт перед ними лебезить! А если их после этого толпа налетит?

Он однажды спросил, что черноте надо, так потом отбиться не мог от трёх зубастых монстров. Не спал четыре дня, пока они у него под кроватью сидели. И боялся пяткой наступить на разложенные по полу языки, которые только и ждали его ног.

Отвлечься помогла учёба и навалившиеся заказы. Да отец внезапно решил организовать встречу семьи на годовщину смерти бабушки.

Давид не понимал этих сборищ и разговоров о похороненных людях. Всё семейство собиралось в тихом еврейском ресторанчике на «Василеостровской» и вспоминало родню до двенадцатого колена. Истории шли одна за другой, и каждый должен был хоть что-то да рассказать. А Давид бабушку Эдит знал плохо, так как умерла она лет десять назад, и вспомнить о ней толком ничего не мог, кроме вкусных конфет, которыми она угощала внука. На это очень ругался отец, он ограничивал сладкое в доме почти до полного отсутствия, заявляя, что не понесёт деньги дяде Михаилу, стоматологу в третьем поколении.

На подобных встречах Давид сидел ниже травы тише воды и съедал двойную порцию форшмака, потому что набивалось в помещение не только много людей, но и бесовщины, ползающей за парнем. И каждая чёрная тварь, словно зная, что Хворь её видит, считала своим долгом выскочить и напугать его до заикания. То из стакана зубами клацнет, то за руку схватит.

В этот вечер призраков было так много, что Давид даже ушёл раньше и добирался до дома самостоятельно. Полчаса стоял, разглядывая старинный фонарь на Большом проспекте. Он освещал падающий снег, очерчивал в воздухе линии и будто стирал написанное.

Голова болела от криков и скрежета.

А потом тонкие руки с заточенными когтями обхватили фонарный столб, острые локти замельтешили, опережая колени, и сверху свесились длинные волосы, почти достали до асфальта, занесённого снегом.

Давид сделал шаг назад, монстр вскинул голову (патлы разошлись в стороны, как театральный занавес) и оскалился тремя рядами клыков.