Соната Любви и Города: Дракон - Анна Игоревна Рудианова Страница 19

— И больше демон не вырвется? — По мне, этого демона проклятого надо было бы расщепить на атомы и развеять по вселенной!

— Нет, чтобы освободить его, придётся убить синюю птицу. Но никто не сможет уничтожить мечту. Теперь уже точно всё.

И снег наконец-то прекращается.

Я опускаюсь на колени возле Клима Анатольевича и вместе с ним обнимаю Толика. У него, оказывается, в кармане трезвонит телефон.

Отец Толика достает сотовый сына и отвечает:

— Всё будет хорошо, любимая. Жди меня в больнице. — Голос спокойный, а у самого слёзы текут по щекам.

Ветер разгоняет тучи, а из-за крыш медленно выползают тонкие солнечные лучи. Они кажутся ослепительно яркими после безумно долгой ночи.

Лучи скользят по истоптанному снегу, блестят в остатках льда, касаются заснеженных деревьев и зажигают разноцветные искры на белом покрове Города.

Я тормошу Толю, но тот в себя не приходит. Прислушиваюсь к дыханию и ничего не чувствую.

— Клим Анатольевич?

Отец Толика вздыхает.

— Это цена за победу над демоном. Его забирает Смерть.

— Но вы же сказали Василисе Анатольевне, что всё будет хорошо.

— Я соврал. Это наш единственный сын, что я ей ещё могу сказать…

Мне кажется, я вместе с Видящими слышу команду Города:

«Расходимся, смертные просыпаются!»

Сущности начинают медленно исчезать. Одна за другой растворяются в воздухе, становясь невидимыми. Но не все. Группа леших подходит к нам и требовательно стучит дубинками по снегу.

— Он спас нас! И ничего плохого не делал!

Старушка Ксения неодобрительно качает головой.

— Он детям помогает. Он заслужил второй шанс.

Даже Пир влезает:

— И нельзя так с Толяном, хороший он! Вон как лихо провернул с птицей! Да и ведьма моя загнётся без него! Ну пожа-а-алуйста!

Хранитель перелетает к нам и воздевает крест вверх:

— Это просьба: оставь его! Он заслужил второй шанс.

И я понимаю, что духи не отпускают саму Смерть, держат и уговаривают её вернуть Толика. Я не вижу её, но с радостью кидаюсь поддакивать.

— Ты стольких сегодня забрала! Оставь Толю среди живых! — Но мои мольбы остаются без ответа.

— Надо сворачиваться и звонить твоим, — Давид Хворь хлопает Клима Анатольевича по спине. — Всё-таки три… кхм… трупа.

— Не три! — кричу в панике. Если Смерть всё ещё здесь, если её всё ещё можно упрашивать, значит, она колеблется!

А сомнение — это уже шаг навстречу, надо только её подтолкнуть! Дать ей понять, почему мы все так любим Толика!

Я резко выдыхаю, преодолеваю страх и бегу вперёд, туда, куда смотрит Хранитель, туда, где должна находиться сама Смерть. Вблизи я даже могу различить её очертания. Высокая фигура в чёрном балахоне. Метра под два ростом. Хватаю её за костяную кисть, выступающую из-под широкого рукава, прижимаюсь всем телом и выпускаю всю накопленную любовь разом.

Кажется, во мне невообразимо мало этого чувства. Я ведь не верила в любовь, пока не встретила Толика. Но настоящая любовь даже в одном конкретном человеке удивительно велика.

Как цветок, пробившийся через гранит мостовых, как волшебство, сохранившееся в Городе, как фейерверк розовых облаков вперемешку с зефирными звёздочками.

Любовь — сама по себе магия, способная преодолеть любые преграды и сделать мир лучше.

«Глупая, во мне нет человеческого!» — рычат у меня в мозгу.

— Давай, милая! — кричат в реальности.

Все ведьмы Ковена прильнули ко мне, касаются невидимой Смерти и моих рук одновременно, переливают в меня ведьминскую силу.

Я усиливаю поток чувств.

Любовь — самое сильное чувство в мире. Пережив предательство, пережив ненависть, я стала бесконечно сильной. Но мою мощь нельзя измерить или использовать. Она глубоко во мне. Это то бесконечное счасть, которое я обрела. Да, Толик со мной, Таня в безопасности. Все мои чувства сливаются в этот окрыляющее счастье и вливаются в черноту смерти.

Там, где нет ничего, рождается свет. И я готова поделиться этим. Пусть ничего не останется, я найду еще много, очень много радости и любви в жизни. Только бы Толик остался жив, только бы мне позволили и дальше видеть его любовь.

Отдаю всё без остатка. Не знаю, есть ли в самой Смерти человеческие чувства и были ли когда-нибудь, но очень надеюсь достучаться хоть до чего-то светлого!

Даже равновесие не может быть полностью объективно. Всегда есть погрешность. Пусть этой погрешностью станет моя любовь! Пусть она почувствует, что это такое. Маленький шанс, но это моя единственная надежда!

Теперь я понимаю, что моя ревность и все несчастья взрастили мою любовь до невероятной вышины. С высоты которой, я понимаю, что готова на всё ради любимого.

Сила льётся сквозь меня бесконечно долго. Пока у меня самой в глазах не вспыхивают звёзды. Ещё пара вздохов, и я безвольно падаю на руки сёстрам.

Ну и хорошо, хоть погибнем вместе.

11

АНАТОЛИЙ

— Да что вы, в самом деле? — голос моей старой подружки Смерти из-под капюшона раздаётся глухо и недовольно. Она явно обижена. Да так, что ни в один из своих образов не перекидывается, так и стоит в негламурном чёрном балахоне. — Мне ни демона не досталось, ни Анатолия. Только какой-то несчастный недоделанный зомби и ведьма? И всё? А как я план буду выполнять? Где разрушения? Где апокалипсис? Хочу движухи и блокбастера!

На снегу лежать мокро, холодно и крайне противно. Батя помогает мне подняться. Сбоку вижу, как вьётся вокруг Любы её рыб, хлопает плавниками, раскрывает свою жуткую пасть.

— Нет, это же надо! Меня — и любовью лечить. Куда я теперь? С этими вашими зефирками. Фу! — Смерть продолжает возмущаться, но больше для вида, а сама смотрит на меня из-под капюшона пустыми глазницами. Пристально и внимательно, аж холодок по мокрой спине ползёт.

— Ну, теперь мы от неё не отделаемся, — батя тихонько бурчит себе под нос. — Влюбилась…

— И ради чего я вычеркнула его из списка мёртвых? Ради розовых пони и большой и чистой любви?

— Любовь — прекрасное имя, — пытается пошутить отец. — Я бы дочку так назвал. А вышел вон Анатолий, — отец обнимает меня за плечи и с облегчением выдыхает.

Огромная фигура Хранителя возникает между мной и Смертью. Пока она здесь и не ушла, я никак не могу поверить, что остался в живых.

— Анатолий, сын ИстКотёночкина, ты искупил свою вину перед Городом…

— Какую