Некромантка - Екатерина Звонцова Страница 13

Кто-то всхлипнул. Это что, она сама? Хорошо, никто не видит. И не увидит, ни за что!

Шурочка шмыгнула носом, подхватила несколько скучающих на подоконнике листочков, отпустила на волю в приоткрытое окно – и сползла по стене на пол, забившись в угол и обняв колени. Почему так скверно-то? Ничего особого ведь не стряслось. Вот же странность… она всегда, сколько себя помнила, была в каком-то смысле – внутренне – одна. Одна в семье, одна среди соседей, одна в гимназии, одна с гостями на званых вечерах, одна в монастыре.

Одна, одна, одна.

Но эта мысль – «Как одиноко» – ни разу еще не настигала ее так оглушительно и ни разу не била так больно. Может, потому что по следам ее кралась другая, страшнее.

«А что если… я здесь навсегда? И что если я правда… где-то проиграла?»

Может, ее дар правда должен был быть другой? Вот то самое оживлять, а не поднимать, о котором она думала в детстве? Может, лучше надо было стараться? Ей ведь хотелось бедных зверей разбудить, а не поиздеваться, но вышло что вышло. И всегда так было. А церковники… они как говорят? У полезных колдунов дар от Бога, у поганых – искра Божья, изуродованная дьяволом. Потому что молились плохо. Но ведь она никогда ничего не портила. Не ссорилась с Богом. Не злилась. Просто шутила шутки, надеясь, что хоть кто-то рассмеется вместе с ней.

На миг подняв заплаканные глаза, она увидела: листва кружится там, за окном. Уже не несколько робких листиков, а целый неукротимый вихрь. И ветер воет зычнее, будто зовет кого-то, и где-то за горизонтом, куда скрылось солнце, гремит гром… Гром, говорят, – это глас Божий. И что там Бог, как ему зрелище? Смеется? Злится? На кого? На сестер или на Шурочку?

Пусть. Все равно. Сейчас – все равно. Шурочка уткнула лицо в колени, сжалась сильнее и зашептала сама себе, яростно и горячо, будто наговаривая кому-то текст будущего письма:

«Дорогая матушка. Дорогие тетушки, женихи, учителя. Дорогой Бог. Катитесь вы все. Вы не заставите меня перестать смеяться. Вы не убедите меня, что я худшее существо на земле. Но если вам так уж хочется видеть меня плохой, ждите: однажды я, может быть, вернусь с армией, нет, с тремя армиями всяких мертвецов! И мы вам всем покажем…»

Гром гремел. Ветер усиливался. Листья скреблись иногда в стекло, будто приглашая: «Давай. Давай, покружись с нами, пока солнце совсем не ушло!»

Шурочка не могла вырваться, не могла покружиться, не могла стать ветром.

Но упрямо улыбалась.

* * *

Цветового и светового чародейства не потребовалось: закат подвернулся дивный. Пылкое оранжевое золото перетекало в нежный розовый сумрак, облака сгущались не пеленой, а словно бы небольшими стайками. Дождя не было, зато гремел гром. Все, что осталось Иву, – пошептаться с ветром, чтобы тот еще усилился, чтобы с особенным азартом рванул к монастырю, чтобы подстегивал и без того быстрого вороного коня, добытого на последнем полустанке.

Выглядело как надо: эффектно, мощно. Ветер усердствовал даже слишком, норовил сорвать шляпу, но Ив терпел. Управлял лошадью решительно, вглядывался вдаль, прислушивался к тому, как приветствует его чаща. Ели и сосны взбудоражились так, что клонились к земле, стаи облаков мчались по пятам, спеша на обещанный спектакль, жухлая трава трепетала, а из бурелома с любопытством выглядывали разные звери, от белок до волков. Лес чувствовал Ива. Чувствовал силу, разносимую с ветром. Лес не препятствовал, наоборот, подсказывал направление, хотя Ив и сам не поленился дотошно его выяснить. Лес выстилал дорогу листьями, в закатном свете мерцающими как пиратское золото, и тут же взметал это золото вперед-вверх. Конь мчался все быстрее. Ив его уже не понукал. Все чародейство мира несло его, и он почти растворялся в торжествующей стихии.

Белые стены и золотистые купола замаячили впереди неожиданно, резанули по глазам ослепительной правильностью. Ив усмехнулся, поднес к губам пальцы и лихо, во всю мощь легких, – громче мог только отец – свистнул, оповещая о своем появлении. Вряд ли монахинь, вряд ли пленницу. Скорее сам этот тесный, прячущийся за стенами мирок. Услышали листья: опять взметнулись. Вихрями ринулись вперед, к воротам, и, испугавшись, ворота сами собой распахнулись. Ив свистнул снова, на этот раз уверенный, что его услышат и живые обитатели этих краев. Но первыми отозвались далекие, запертые высоко-высоко колокола: загремели, заголосили. В их звоне не было недовольства, скорее любопытство: «Кто это нас разбудил?»

Под этот звон Ив и въехал в широкий пустой двор. Коня пришлось осаживать: слишком разгорячился, расплясался, так и норовил влететь прямо в какую-нибудь монастырскую постройку, а навстречу уже выскочила чинная старая женщина в больших очках, в почти сорвавшемся с волос мрачно-синем платке – совершенно не боясь быть затоптанной. За ней семенила еще пара монахинь моложе, одетых еще невзрачнее. Женщины есть женщины, нельзя забывать этикет. Тем более они, наверное, совсем заскучали в этом унылом краю. Спрыгнув с брички, низко поклонившись, Ив сдернул с головы чудом уцелевшую шляпу и расплылся в улыбке:

– Добрый вечер, дамы…

Монахиню в очках галантность не впечатлила.

– Вы что здесь делаете? – строго смотря поверх очков, оборвала она. – Нас о гостях не предупреждали…

М-да. Ну и голосок у нее, ну и взгляд – будто курицу от косточек им отделяет и думает, что откушать первым. Но Ив и не к такому привык в столице. Алхимик, когда хотел, умел смотреть куда как строже, так, что кишки в узел завязывались. Да и некогда робеть. Одно по этим выхолощенным сударыням понятно: обычный человек, оказавшийся здесь не по воле сердца, скорее всего, будет счастлив, если его отсюда украдут. И побыстрее.

– Я? – Ив поднял брови. Подарил дамам еще улыбку. Подмигнул. – Да я так, не обращайте внимания… прибыл посмотреть достопримечательности!

Монахиня в очках открыла рот, сдвинула брови, явно хотела заступить путь.

– Это женский мон… – начала она сердито.

Но ни она, ни остальные Ива больше не интересовали, потому что он как раз выцепил взглядом то, ради чего прибыл. По крайней мере, что-то очень похожее.

Из окна колокольни, высоко-высоко, на покатую крышу соседнего здания как раз вылезала маленькая, явно напуганная фигурка с длинными, развевающимися по ветру белокурыми волосами. Безумица!

– Шура! – во всю мощь легких закричал он, задирая голову.

Ветер подхватил его крик вместе с листьями и стремительно понес вверх.

* * *

Погода ярилась – а вот Шурочка успокаивалась. С ветром словно улетали злость и горечь, утихало сердце, становилось легче дышать. Написанное мысленно письмо – матери и всем