Последний на курсе - Алекс Эвейкин Страница 96

Он поднял бровь — на волос, не больше.

— Разведчик. — Я видел, как он перебирает в памяти и не находит. — Чем тебе дорог разведчик?

— Тем, что жив, — сказал я.

— Хм. — Звук вышел почти Тойнов, и от этого сходства меня передёрнуло. — Принято. Внесу в опись. Дорого же ты ценишь зиму: целыми людьми.

— Я всё ценю целыми людьми. Это у нас с тобой главная разница в счетоводстве.

Он не ответил. Принял и это — без спора: вера у него была рабочая, сорокалетняя, обношенная, как фартук.

— Третье?

— Будет вопрос. Без цены, можешь не отвечать. Зачем тебе на самом деле зима? Ты в шаге от конца своей работы. Я видел замок.

— Затем, что работа подождёт, а ты — нет. — Он сказал это просто, как говорят про погоду. — Сорок лет всё, что я делал, получалось. Это скучнее, чем звучит. А теперь в моём городе завёлся человек, который ходит по времени, как я по швам, и я хочу посмотреть, что он сделает со своей зимой. Считай это стариковским любопытством.

Он встал — легко, без стариковской тяжести, которой притворялся, сидя.

— Занятно. Первый раз за сорок лет заключаю договор, который не собираюсь нарушить. Освежает.

— Почему не собираешься?

— Потому что с тобой это бессмысленно, тот-кто-возвращается. — Он впервые назвал меня — не именем: словом, которое сам для меня сделал, по своей мерке, как делают инструмент под руку. — Нарушенный договор ты просто запомнишь. И в следующий раз договора не будет. Ты единственный человек на свете, с которым я обязан быть честным. Смешно: всю жизнь искал, перед кем нельзя схитрить, — и вот нашёлся.

Он пошёл прочь, вдоль русла, к городу — обыкновенный немолодой человек в простой одежде, под которым трава приминалась меньше положенного. На пятом шаге он остановился, не оборачиваясь.

— Мальчик. То, что возвращает тебя… — пауза была длинной, не по-человечески длинной. — Когда оно предъявит счёт — а оно предъявит, — вспомни, что я спрашивал первым. Не «кто ты». Не «как ты это делаешь». Я спросил: успеваю ли я. Запомни разницу.

И ушёл. Сумерки сошлись за ним, как вода. На валуне, где он сидел, не осталось ничего — ни тепла, ни вмятины в лишайнике. Остались сухари и фляга. Вот это он оставил нарочно: простые вещи, которые не лгут и всё равно не становятся безопасными.

Я взял флягу, открутил крышку, понюхал, закрутил обратно и поставил на место. Один сухарь всё-таки ушёл в карман рядом с камешком — как улика и напоминание, что он умеет накрыть стол у могилы почти правильно.

Я сидел у рыжего русла, пока не продрог. Проверял, что осталось при мне. Точка отката — при мне. Сброс вещей — при мне. Спуск — уже нет: его я отдал сам, за его «не помню». Дорогой размен. Мира и Тойн — уже не целиком; я сам поставил их на стол, чтобы Ворон не поставил вместо них свои безымянные бирки. Заводь — больше не только моя: теперь он тоже знал, что здесь у меня болит, пусть и не знал пока почему. Со мной сидели перемирие на зиму, чужое слово «тот-кто-возвращается» и вопрос, который страшнее всех узлов, — в чьей партии я хожу.

К третьим петухам я успел. Тойн у последних домов поднял фонарь, оглядел меня с головы до ног и выдохнул так, что огонёк лёг набок.

— Живой.

— Целый.

— Говорил?

— Слушал. Говорил, где было нельзя молчать.

— Лучший способ, — кивнул он и до самой мастерской не спросил больше ничего. Там он поставил на огонь своё горячее, тёмное, горькое, выслушал всё и долго молчал над кружкой. На списке «моих» он зажмурился и потёр переносицу, но ругать не стал. Значит, ругать было за что.

— «Каждый раз меня убивал ты», — повторил он. — Понимаешь, что отдал?

— Спуск. Теперь он знает, что меня возвращает смерть.

— Самый верх списка молчания. Сам выложил. — Тойн отхлебнул. — Утешает одно: не задаром. Его «не помню» стоило твоего «убивал» — разменялись, считай, ферзями. Только впредь такие размены готовь заранее.

— Зима, — сказал он наконец. — Что ж. Зимой мастеровые точат инструмент. Будем точить. И учить тебя торговаться так, чтобы старики не седели заочно.

— Вы уже седой.

— Вот именно. Запаса нет.

Мира спала вполглаза, открыла один, ясный, приняла доклад: ночь, цел, одно хорошее — зимой будет тихо.

— Почему тихо — это хорошее? — спросила она, уплывая.

— Потому что в тишине слышно, как ты сопишь.

— Я не соплю. Я дышу с выражением, — сказала Мира, оскорблённая до глубины сна, взвесила мой доклад, кивнула и уснула, не выпуская моего рукава. Я отцеплял её пальцы по одному, как репей, и думал, что одно хорошее сказал ей честно.

Зимой будет тихо. У тишины теперь был договор, цена и срок.

Глава 30. Первый из многих

Он вернулся к работе в полночь — ровно в полночь, как по уговору, которого мы не заключали.

Я сидел у окна и услышал это коротким касанием: под Кривым колодцем ожил знакомый ход, мерный, неторопливый, стежок за стежком. Замок снова разбирали. Сети с дорог он снял ещё к вечеру — дороги стали просто дорогами, как и было обещано. Конец света, отложенный на меня, пошёл дальше своим чередом — и в этом, как ни дико, была своя честность: перемирие не отменяло его работы, как не отменяло моей. Мы договорились не трогать друг друга. Про город каждый из нас остался при своём.

Достав ящичек, я поставил у зарубки этого дня два значка: волну — пошёл счёт, и рядом черту — началась зима. Переписка продолжалась — только теперь каждый писал в свою тетрадь.

Спать я не пошёл, хотя имел полное право. Сидел у окна в рубахе, с одеялом на плечах, и слушал вполслуха, как под городом сходит с обороны очередной виток. От каждого снятого стежка в раме чуть дрожало стекло; может, это мне чудилось, а может, старый дом и правда слышал лучше людей. Я держал ладонь на подоконнике и проверял себя: рука холодная, пальцы целые, дыхание не сбилось. Страшно. Просто страх теперь имел адреса. Под Кривым колодцем работал человек, который знал обо мне невозможное и был обязан мне честностью. За стеной стояла межа, которая взвесила меня и не станет миловать. Через два квартала спал старик, который помнил все мои отчёты, а за занавеской Мира дышала с выражением и