Последний на курсе - Алекс Эвейкин Страница 89

После полудня я не выдержал и пошёл проверить — не касанием: ногами, глазами, гулякой. У цистерны было пусто и обыкновенно. У моста — пусто и обыкновенно. Даже три точки на камне в тот день выглядели просто мелом: мел и мел, мало ли кто чиркнул, мальчишки вон весь город исчиркали. Город умел убаюкивать не хуже Делна. Город жил, как жил, и в этой обыкновенности было что-то от занесённой руки.

Ответ пришёл через сутки. Весь сразу.

Я почувствовал его утром, ещё до короткого касания, — по тому, как изменился город. Так чувствуешь, войдя в мастерскую, что инструмент перевешен. Касание подтвердило, одно, в десять ударов сердца, и второго не понадобилось. За вторым я всё равно потянулся — привычка сильнее ума, — но остановил пальцы на краю стола.

Ушей не было. Нигде. Ни у пекарни, ни у сруба, ни на нашей скобе — снято всё, за одну ночь, чисто, без следа, как умел в этом городе один человек. У западной цистерны брошенный шов был доделан — спокойно, до конца, рабочая времянка убрана, словно её и не было. Нить у двери под колодцем исчезла — и моя, и его. Сама дверь стояла закрытой, плотно, гладко, без щели.

Он свернул все вопросы разом, как сворачивают опрос, когда дознание закончено и протокол подписан.

Вот она, моя ложная победа: улица под окнами снова стала улицей, Бриченова скоба — скобой, а Мира могла спускаться за молоком, не шагая через чужое ухо. Я заплатил за это тем, что теперь у Ворона был не район, не манера и не догадка. У него был я — невозможный, но принятый в расчёт.

Днём я прошёл мимо цистерны — своим шагом, своей дорогой. На сером камне, там, где неделю стояли три точки, осталась одна.

Одна точка. Посередине. Моим мелом или таким же — не разобрать.

Я дошёл до Тойна, сел на свой табурет и сказал:

— Кончилось. Он снял всё. Оставил одну точку.

Тойн дотёр то, что тёр, и сел напротив — тяжело, по-стариковски, руки на колени.

— Одну, — повторил он. — Не крест, заметь. Не пусто. Одну.

— Что это значит, по-вашему?

— По-моему, это значит «понял». — Он смотрел мимо меня, в окно, где над крышами серело. — Когда мы с мастером моим заканчивали спор о работе, он ставил на доске одну метку. Это значило: вопрос закрыт, ответ принят, дальше не спорим. — Тойн перевёл глаза на меня. — Он больше не гадает, мальчик. Что бы он там себе ни вывел про тебя — невозможное, несусветное, — он это принял. Невозможный человек существует. Точка.

В мастерской пахло клеем и остывающим железом. За стеной кто-то прокатил бочку. Я сидел и слушал, как до меня медленно, по слою, доходит то, что я сам же и устроил: проверки кончились. Кончилось время, когда меня изучали. Я хотел этого — и получил, и теперь надо было жить в мире, где самый страшный человек города больше не задаёт вопросов, потому что ответ у него есть.

— Он придёт говорить, — сказал я.

— Придёт, — согласился Тойн. — Такие находки не режут, не поговорив. Может, и резать не станет: ты ему дороже целым. — Он поднялся, загремел жестянкой, поставил на огонь воду: горячее, тёмное, горькое, на две щербатые кружки, как всегда в плохие и хорошие вечера, которые у нас давно было не различить. — Вопрос теперь один: где он с тобой заговорит. Место выберет он, если ты опять станешь ждать. Постарайся, чтобы оно не выбрало тебя.

— Есть место, которое он обходит, — сказал я.

Тойн посмотрел на меня поверх закипающей воды.

— Знаю, что есть, — сказал он. — И знаю, что ты уже об этом думаешь. Думай дальше. Только помни: туда не приходят с пустыми руками, а у тебя из ценного — ты сам да твои руки. Прикинь заранее, чем из этого ты готов расплатиться.

Домой я шёл через мост. На середине, по привычке, отметил пролёты — семь, всегда семь, — и заметил, что улыбаюсь, криво и не вовремя. Подо мной была вода, под водой — сток, под городом — человек с моим ответом в кармане. Где-то за стеной стояла межа, на которой меня взвесили и назвали. Дома ждала Мира с камешками и договором.

Вечером, пока она воевала со своими подданными на подоконнике, я разложил на столе всё своё ценное — Тойн велел прикинуть, и я прикидывал, как прикидывают перед дальней дорогой: что взять, чем платить, без чего нельзя.

Вышло немного. Отцовский инструмент в скатке — шильце с потёртой рукоятью, напильники, молоточек со щербинкой. Кусок Тойнова воска. Костяная пластинка на шнурке. Мирин камешек в левом кармане. Свет в чашке — две капли к вечеру. Руки.

Я сидел над этим хозяйством дольше, чем оно заслуживало. Цены на меже назначает хозяин, но дурак тот, кто приходит к торгу, не зная, что у него в коробе. Взгляд мой всё возвращался к скатке — к шильцу, к его рукояти, отполированной не моей ладонью, — и всякий раз я его уводил. Есть вещи, которые не прикидывают. Я завернул скатку, убрал, и стол сразу стал просто столом.

Не прикидывают, повторил я себе. И знал уже, что соврал.

Вечером я достал ящичек и довёл опись: возле зарубки этого дня — одна точка воском. Подумал и рядом, мелко, поставил вторую — свою. Для себя, не для него: чтобы, когда страница перевернётся, помнить, что в этой переписке я тоже писал, а не только получал письма. И чтобы не забыть: письмо стоило адреса.

Мира сунула нос мне под локоть, осмотрела дно ящичка и фыркнула:

— Скучная у тебя опись. Одни царапки.

— Это инструмент. Инструменту положено скучно.

— Вот поэтому у тебя камешки и не разговаривают, — сказала она с сожалением и ушла к своим, у которых, судя по её лицу, назревал новый бунт.

— Алекс, — позвала она оттуда через минуту. — А когда тебе страшно, ты что делаешь?

Я подумал.

— Опись.

— А я камешки переставляю, — поделилась она великодушно. — Это почти одно и то же. Только мои разговаривают.

Я закрыл ящичек. За окном стоял обычный вечер: Бричен скрипел, молочник прошёл, у кого-то падало ведро. Город жил, не зная, что сегодня в нём кончилось одно длинное дознание и началось ожидание разговора. Я знал.