Последний на курсе - Алекс Эвейкин Страница 34

Так я ходил три дня, хотя слово Тойну держал по-настоящему не каждый вечер.

В первый вечер я пришёл к нему с пальцами, серыми от каменной пыли. Он ничего не спросил сразу. Поставил передо мной кружку с остывшим чаем, вытащил из ящика чистую тряпицу и кивнул на руки. Я вытирал ладони, а пыль всё равно оставалась в складках кожи, будто сам город не хотел отпускать.

— Сколько? — спросил Тойн.

— Семь.

Он прикрыл глаза. Не удивился. От этого мне стало хуже, чем стало бы от удивления.

— Выходит, и наша половина слова стояла, — сказал он. — В камне. Та самая, про которую город забыл.

— Вы знали?

— Я боялся. Это другое. — Он забрал у меня тряпицу, развернул чистым углом. — Бойся тоже. Только не шумно.

Во второй вечер я сказал ему про наружные слои и про Кривой колодец, ещё не зная самого страшного. Тойн слушал, чинил треснувший подсвечник и ни разу не поднял голоса. Только когда я сказал, что работа стоит, целая, почти великая, он ударил молотком мимо шляпки так, что медь звякнула на всю мастерскую.

— Не радуйся, — сказал он. — Хорошая старая работа редко ждёт нас нетронутой. Обычно она ждёт, чтобы мы наконец увидели, как её убили.

Я тогда решил, что он старый и потому мрачен. На третий день выяснилось, что старость тут ни при чём.

Утром брал у Миры кусок вчерашней лепёшки, говорил, что пойду в книгохранилище, и ловил её взгляд: она почти верила словам и совсем не верила мне. Днём поднимался на холм и шёл по маршруту Тойна. У северного выступа считал ступени от водостока до трещины. У восточной стены покупал у торговки кислые яблоки, чтобы иметь причину постоять под навесом. У старой цистерны сидел на корточках и якобы вытряхивал камешек из сапога, пока читал нижний пояс, уходящий под мостовую. К вечеру возвращался домой с пылью под ногтями, с гудящими висками и с такой усталостью в пальцах, будто весь день продержал в руках раскалённый металл.

Писать было нельзя. Поэтому я строил карту в голове. Северный пояс — целый снаружи, глубокий, мощный. Восточный — семь слоёв, на третьем старое подновление. Западный — поздняя трещина у пекарни, но сама работа жива. Южный — у цистерны, самый чистый, почти торжественный. Нижний — под мостовой, старее прочих, там камень холодил ладонь даже в полдень.

Кривой колодец я оставил на третий день — боялся туда спешить.

Он стоял на маленькой площади, куда сходились три улицы. Колодец и правда был кривой: сруб перекосило, одна стойка ушла в сторону, ворот скрипел так, будто жаловался каждому ведру отдельно. Рядом на пороге осевшего дома сидела старуха с вязаньем. Спицы у неё щёлкали сухо и зло. Перед ней в миске лежали обрезки моркови; тощий кот делал вид, что они ему не нужны, но уходить не уходил.

Я подошёл к колодцу, взялся за ворот, покрутил пару раз для вида. Вода плеснула далеко внизу. Потом упёрся ладонью в каменный край.

Все семь поясов сходились здесь.

Прямо в этой кладке, у меня под рукой: северный, восточный, южный, нижний, ещё два старых боковых, которых не было ни на одной карте, и самый внутренний, тонкий, как волос, но держащий остальные за горло. Узел был огромен. Я читал его на цыпочках, без дыхания. Стоило неверно дёрнуть вниманием — и у меня потемнело бы в глазах. Если у холма был замок, то он был здесь, под порогами, под кошачьей миской, под скрипом кривого ворота.

— Слушаешь, милок?

Я отдёрнул руку так резко, что задел ворот плечом. Ведро бухнуло о стенку колодца.

Старуха смотрела на меня поверх вязания. Глаза у неё были мутные, но не пустые.

— Воду слушаешь? — спросила она. — Или камень?

— Камень тёплый, — сказал я первое, что пришло в голову.

— Тёплый, — согласилась она. — Тут всегда тёплый. Дед мой говаривал: в старину всем холмом от худого часа хоронились. Семью поясами холм-то заперли. Песенку пели. Я махонькой знала.

Я заставил себя не смотреть снова в камень.

— Какую песенку?

Она пожевала губами, смутилась, как смущаются старые люди, когда вдруг оказывается, что их дрянная память кому-то нужна.

— Да глупость. «Семь поясов, восьмой — небеса, заперли холм от худого часа…» Дальше не помню.

— Вспомните, пожалуйста.

— Пожалуйста он мне, — фыркнула она. — Складный какой. — Спица стукнула ей по колену, отбивая такт. — «Семь поясов, восьмой — небеса, заперли холм от худого часа, а кто замок повернёт назад, тому и ответ держать». Вот. Дальше, может, про козу было. Или про мельника. Песенки всё портят под конец.

Кот всё-таки стащил кусок моркови и убежал, обиженный на весь мир. Старуха погрозила ему спицей.

— Вот так и живём, — сказала она то ли мне, то ли коту. Я стоял с мокрой от колодезной верёвки ладонью и держал в голове строчку: кто замок повернёт назад.

Значит, не только застёжка. Отмычка тоже была. И о ней пели детям, пока смысл не высыпался, как мука из дырявого мешка, а четыре строки не остались жить сами по себе: у старухи на пороге, в щелчке спиц, в слове «пояса», которое пережило все очищенные хроники. Свиток можно вынуть из связки. Старую песню не вынешь — она слишком мелкая, слишком домашняя, слишком никому не нужная, пока кто-то не приложит ладонь к камню под ней.

Я поблагодарил её. Она велела мне не кланяться — а если такой вежливый, то подать ей клубок, укатившийся к ступеньке. Я подал. Она забыла обо мне раньше, чем я дошёл до угла.

А я не забыл ни одного слова.

Первые два дня я почти радовался. Неправильная была радость, с привкусом меди, но всё же: оборона существовала. Семь поясов стояли в камне. Значит, город был не голой сказкой и не детской песней; значит, у нас под ногами была крепость, о которой все забыли. Я запрещал себе радоваться и всё равно радовался, как дурак. Можно разбудить Тойна. Можно найти, где подать силу. Можно, если не восстановить, то хотя бы понять, как оно должно держать.

На третий день я полез глубже наружного узора.

У северного выступа, где над стеной росла трава, а внизу сушили сети, я нашёл первый мёртвый слой. Снаружи руна была цела: линия ровная, камень не треснул, поздняя известь даже не закрыла главного хода. Но поток не шёл. Я провёл вниманием дальше — пусто. Второй слой — пусто. Третий — пусто.

Я убрал руку, потер пальцы о штаны. Потом