Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 32

В этот момент я поняла: что-то не так.

Тишина. Стражники умолкли.

Я снова застыла. Подошла к двери, прижалась ухом. Ничего. А потом я услышала храп. Один глубокий, второй – поверхностный, но вместе они создавали удивительно глупую и вместе с тем прекрасную для меня мелодию.

Я торопливо, но аккуратно разложила подушки под одеялом, придав им человеческую форму. Потушила свечи, надеясь, что в темноте все будет выглядеть убедительнее. Сделала глубокий вдох и, стараясь не думать о том, что будет, если… открыла дверь.

Она, разумеется, скрипнула. Потому что иначе и быть не могло. Я зажмурилась – как будто это могло хоть как-то помочь – и прикрыла ее за собой. Так же громко, как и открыла.

Мужчины спали, откинувшись на глиняную стену. Один с открытым ртом, другой уронив голову на плечо. Пустые кувшины лежали на земле, их содержимое растеклось маленькими лужицами.

«Интересно, что он туда добавил?» – подумала я, мельком глянув на широкоплечего стражника. Он напоминал мне быка с гладиаторских боев. Вот-вот и из его широких ноздрей должен был повалить дым.

На улице никого. Только мы трое – и луна над головой. Я старалась идти почти неслышно. Каждый шаг – осторожный, как у вора. Кровь стучала в ушах. Мое тело само пыталось остановить меня: вернись, спрячься. Но я не слушала. Я не остановилась, пока не спустилась в полумрак зернохранилища. Внутри пахло пылью, шелухой и старым хлебом, и от этого запаха почему-то сжалось сердце, как будто это место теперь у меня ассоциировалось с опасностью.

– Хафра? – нетерпеливо прошептала я, озираясь.

Из-за груды мешков с ячменем вышел он – медленно, почти беззвучно. Лунный свет очертил его фигуру, а лицо, только недавно улыбающееся стражникам, теперь казалось полным скорби и сомнений.

Я сделала шаг вперед – и остановилась. Мне вдруг стало страшно. Не за себя – за него. За то, что я увижу в его глазах ненависть. За то, что он скажет мне: «Это ты во всем виновата».

– Это точно не воля богов, – наконец проговорил он. Голос его дрожал, но не от страха – от ярости. – Царь совершил непростительную ошибку.

Его лицо скрывала тень, но глаза горели даже сквозь тьму. Я боялась произнести хоть слово, боялась, что любое движение разрушит хрупкую тишину его громким возгласом.

– Мне очень жаль, – вырвалось у меня, и я сама испугалась, насколько искренне это прозвучало. Но я не подошла ближе. Он был непредсказуемым вулканом, и я боялась – одно слово, и он взорвется.

Юноша не ответил. Только закрыл глаза и провел рукой по лицу, как будто пытался стереть с себя что-то.

– После того как моя мать ушла… – начал он глухо, – Сатседжет очень помогала нашей семье. Это она настояла на том, чтобы нас взяли кормильцами в Институт. Она верила в нас больше, чем мы сами.

Голос его сорвался. Он замолчал и отвернулся, как будто не мог вынести моего взгляда. А я не знала, как реагировать. Сказать, что понимаю? Я и правда понимала, но с выражением чувств вслух у меня всегда было плохо.

«Он все еще масерец. Он все еще твой враг», – кричал на меня внутренний голос.

Хафра снова заговорил, резко выдыхая:

– Он поплатится за это.

И тут я увидела в нем не просто гнев, не просто скорбь. Я увидела одиночество. Такое, от которого человек готов вцепиться в кого угодно, только бы не сойти с ума. Которое испытывала я все эти дни.

Мои ноги сами подошли ближе. Мои руки сами обняли его шею, а губы сами поцеловали его губы. Поцелуй не был нежным, как его описывали авторы трагикомедий, которые я скрытно читала ночами в свете свечей. Он был резким, почти отчаянным – крик, который я не успела сдержать. Я не думала, просто почувствовала, как мои губы соприкоснулись с его, и во мне что-то оборвалось. Это был поцелуй, полный боли и сочувствия. Сильной, плотной, сжатой внутри груди, как комок. Он не отстранился. Только замер на миг, а потом его руки вцепились в мои волосы – будто я действительно могла удержать его на плаву.

Я ощущала, как его дыхание становится тяжелее, как в этом прикосновении пульсирует не только ярость и горе, а еще и желание.

Когда мы разом отпрянули друг от друга, в воздухе повисло неловкое, напряженное молчание. Я сделала шаг назад, опустила взгляд, чувствуя, как внутри меня бурлит водоворот из страха, смущения и жажды. Мне хотелось что-то сказать, оправдаться, сбежать – все одновременно. Но я молчала, глядя ему в глаза.

– Разговор… – начал он хрипло, но потом его голос восстановился. – Сегодня в храме. Помнишь?

Я молча кивнула и отвела взгляд, осознав, что я совершенно забыла про это.

– Нам надо поторопиться, – прошептала я, только чтобы нарушить молчание. И он вдруг усмехнулся – коротко, горько. Но мне показалось, что он отреагировал не на мою нелепую фразу, а на какую-то мысль, промелькнувшую у него в голове.

Он повесил на плечо тканевый мешок, который лежал на земле. Скорее всего, в нем находилось все, что было нужно мне для побега.

– Тогда пошли, – сказал он и взял меня за руку. Его хватка была стальной.

И, кинув настороженный взгляд на все еще спящих в конце улицы стражников, мы растворились в тьме за учебным Домом.

Глава XVI

Мы бесшумно проскользнули в храм, как две тени, ведомые страхом и упрямой надеждой. Но стоило нам войти под своды зала, как храбрость начала таять. Я судорожно оглядывалась, глаза метались между статуями и колоннами, в груди стучало, как у пойманной птицы. Потолок будто нависал надо мной, давил своей священной тяжестью. Свет от факелов дрожал, отбрасывая длинные тени, и мне казалось, что стены дышат.

– Сюда? – прошептала я, указывая за одну из расписанных колонн. Яркие краски казались неуместно живыми, как будто сами боги, изображенные на камне, наблюдают за нами. Хафра покачал головой, его лицо было напряжено.

– Тут слишком открыто, – выдохнул он. – За мной.

Он дернул меня за руку и потащил к одной из маленьких боковых комнат – кладовке для ритуальных предметов, о существовании которой, казалось, знали только жрицы. Когда он толкнул дверь, та жалобно заскрипела, чуть не слетев с петель.

Я резко ткнула его в плечо, решив не укорять вслух. Он бросил на меня раздраженный взгляд, но