Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова Страница 28

– О-о! – пропела Анн-Софи, глядя на этого шизанутого с восхищенным ужасом. Я тут же решил, что Пушап теперь просто обязан проявить чудеса восприимчивости. – Но они же дикие, Елисей! Немодифицированные! Разве можно?

Он самодовольно дунул снизу вверх на облезлую челку:

– Мне – можно.

* * *

– Знаешь, Саша, я так волнуюсь, даже есть не могу.

Я глянул на Анн-Софи – и правда, личико похудело, глаза от этого еще больше кажутся. Вытер вспотевший лоб: в конференц-зале было душно и здорово пахло зверинцем. Прошло уже две недели, как нам выдали фамильяров. Практических занятий больше не было, все это время нам предлагалось работать самостоятельно.

Я высвободил измочаленный воротник из лапок енота. Тот перебрался с плеча на колени, потянулся к карману, выудил сушку, довольно захрустел. Я удивленно похлопал себя по шортам – откуда сушки? Всплыла туманная картинка: столовая, декоративный самовар, большое блюдо… Стою, набиваю сушками карманы. Что на меня нашло? Я не ем их, вообще-то.

Мои размышления прервала Волчкова-Лискина. Сегодня она была одета в нечто оранжевое, сарафанистого типа, а две светлые косички делали ее похожей на престарелую школьницу.

– Ребята, настала пора продемонстрировать товарищам, какого прогресса вам удалось достичь в ментальном общении с фамильярами. До обеда отсмотрим всех, кто смог принести любимцев с собой. После полдника ждем у манежа тех, чьи фамильяры слишком велики для конференц-зала, да и просто всех желающих. Кто начнет? Анн-Софи? Прошу!

Аня-Соня вскочила, да так, что вода из банки плеснула на юбку в розовых розочках. Вышла, поставила аквариум на стол, прямо перед носом невозмутимой Джильды, склонилась над блокнотом Волчковой, торопливо черкнула пару фраз.

Уставилась на вуалехвоста, и во взгляде этом было столько любви и сочувствия, что я позавидовал золотистому. Рыбка опустилась на самое дно, помедлила, потом рванула вверх, как ракета. Сделала в воздухе сальто, не хуже заправского дельфина, и победоносно шлепнулась в воду. В зале загомонили, захлопали. Следом вышел маленький кудрявый крепыш с черепахой, потом – симпатичные близняшки с одинаково худохвостыми крысами…

Когда дошла очередь до нас с Пушапом, я так устал, что уже даже не волновался. Вышел вперед, снял енота с плеча, ухватил под мышки, вгляделся в шкодливые черные глазки. Ну, давай, друже! Енот протопотал к окну, по шторе взобрался на подоконник и был таков. Публика издала разочарованный вздох. Я нашел глазами Шипалова – на его непробиваемом лице ничего нельзя было прочитать. Ну ладно, может, хоть это тебя проймет, мирмеколог хренов?

За окном заскреблось, в комнату перевалился Пушап. В лапе он сжимал то, что ему представлялось букетом: стебельки клевера, сорные травинки, мелкие белые маргаритки. Он на задних лапах просеменил туда, где сидела Анн-Софи, и сгрузил «букет» ей на колени. «О-о-о!» – умиленно выдохнула публика, будто за кадром второсортного ситкома.

Я посмотрел на Шипалова: он здорово скривился. Мне хотелось думать, что это гримаса побежденного. Но, присмотревшись, я понял: он просто ухмыляется.

* * *

Вокруг песчаной площадки для выездки лошадей собралось немало народу – человеческого и звериного.

– «Земля тряслась – как наши груди, смешались в кучу кони, люди», – подмигнул я Анн-Софи.

Она беспомощно развела руками, и я себя мысленно обругал: ну откуда ей знать «Бородино»? Груди еще приплел…

Мы стояли, опершись о низкую загородку, глазели на считающих до пяти лошадей, на танцующих осликов. Я случайно коснулся локтем острого локотка Анн-Софи – и замер, боясь пошевелиться. А если она подумает, что нарочно? Но раз не отнимает руки, значит, не против?

– Саша, я хотела сказать спасибо. – Она повернулась, глянула так, что я вдруг разволновался.

– За что?

– За цветы.

– Это не я, это енот.

– Ах енот! – Аня-Соня ткнула меня в плечо кулачком.

За разговорами мы чуть не пропустили фамилию Шипалова, умноженную микрофонным эхом.

В большом манеже даже длинный Шипалов казался маленьким. Он стоял спиной к зрителям, нам сзади было не видно, как он готовится, но я и так знал: таращится в одну точку и шевелит бескостными пальцами.

Вдруг площадка потемнела, как будто враз покрылась мелкими дождевыми каплями. Но никакого дождя не было. Анн-Софи больно вцепилась в мое предплечье: песок кишел муравьями.

Я наклонился, чтобы сказать что-нибудь уверенно-успокаивающее, и увидел, как ее глаза расширяются, рот открывается, бровки ползут кверху… Зрители выдохнули дружное «кха-а», ладонь на моем предплечье разжалась.

Я повернулся – на песке подрагивали, вибрировали живые гигантские буквы: «А Н Н – С О Ф И.» – именно так, с точкой в конце, размером с дорожный знак. Почему-то эта точка меня окончательно добила. Вокруг заорали, засвистели, захлопали. Я покосился на Аню-Соню: она стояла, прижав ладони к лицу, смотрела на муравьиные буквы. Мне показалось, что в этот раз в ее взгляде страха больше, чем восхищения.

* * *

Я тупо смотрел на мусорный бак. Утром прошел дождь, и сейчас здорово парило, от бака убийственно несло рыбой, внутри скреблись и чавкали.

– Пушап! Вылезай, скотина!

Остроносая морда показалась над зеленым пластиком. Из пасти торчал рыбий плавник.

– Подавишься, идиот! Иди сюда! О нет, не иди, не иди! – Он запрыгнул ко мне на руки, и я застонал от шибанувшего в нос амбре. – Бли-ин, ну что ты за человек? Пошли домой, мыть буду!

Пока дошли до корпуса, успел притерпеться к запаху. У входа столкнулся с Анн-Софи. Выглядела она для жаркого дня странновато: сапоги, джинсы, повязанная вокруг бедер олимпийка, темная от пота футболка, в руке резиновые перчатки, в другой – пластиковое ведерко.

– Привет, Аня-Соня! За ежевикой ходила?

Она неуверенно кивнула, вытерла запястьем мокрый лоб, стянула с ведра гибкую крышку. Енот тут же спрыгнул на землю, сунул внутрь любопытный нос. Я наклонился: среди лесного сора белели мелкие продолговатые цилиндрики. Похоже на рис. Или на опарышей…

– Это что?

– Не знаю.

– В смысле?

Анн-Софи опустилась на крыльцо, отодвинула ведро, в ужасе прикрыла рот ладонью. Подняла на меня круглые глаза:

– Саша, я вспомнила. Это яйца. Елисей объяснял: муравьи после дождя их наверх поднимают, чтобы сохли. Копать недолго.

– Ты что, муравейник разрыла? Зачем, господи?

– Не знаю. Для Жиля? О мон дьё! Елисей меня убьет. Я его боюсь! – Она вдруг заплакала.

Я опустился рядом, но обнять не решился, только похлопал по руке:

– Не убьет. Если не говорить.

* * *

Я вымыл Пушапа шампунем, запер в клетке – пусть подумает над своим поведением! Ноги сами понесли к задней калитке и дальше, по