Воровка памяти - Джоди Линн Андерсон Страница 27

Отойдя от окна, я слушала, как она поднимается по ступенькам крыльца и стучит в дверь. Она подождала, затем постучала ещё раз. Мама на чердаке зашевелилась, но она спускалась к двери только в самом крайнем случае.

Джерм отошла к боковой стене дома и забарабанила по окнам гостиной.

– Роузи! – позвала она, но я не ответила. – Роузи, ты там?

Я стиснула пальцами покрывало на кровати. Мне хотелось побежать вниз и открыть дверь, но я сдержалась. Меня обуревали противоречивые эмоции: злость на неё, чувство вины, что я на неё злюсь, и желание защитить подругу, что можно сделать, только держа её на расстоянии.

Через какое-то время Джерм крикнула:

– Ладно, я ухожу! Но я оставила кое-что у входной двери!

Несколько секунд спустя я снова услышала её шаги по гравию и успела вернуться к окну, чтобы увидеть её удаляющуюся спину на тропинке, ведущей через лес к её дому.

Убедившись, что она уехала, я спустилась на первый этаж и, открыв входную дверь, обнаружила на крыльце стопку бумаги, придавленную камнем. Под ним лежала записка: я узнала почерк Джерм – крупные, неаккуратные буквы, едва умещающиеся на странице:

Откопала кое-что интересное в школе и распечатала. Подумала, вдруг Интернет знает больше, чем даже призраки. Надеюсь, это поможет.

С листами в руках я устроилась на диване. В основном это оказались распечатки газетных статей, касающиеся некоего Езекии Томаса, жившего в Сипорте в двадцатых годах прошлого века и казнённого через повешение, что стало финальным аккордом в странной и печальной саге. Я и сама не заметила, как меня захватила его история.

Началось всё с Хелен Биксби, приехавшей в город, когда Езекии было двадцать. Он влюбился в неё, выучился на плотника и в качестве свадебного подарка построил для неё дом. Вот только Хелен ему отказала и вышла за другого, и они с мужем счастливо зажили по соседству.

Трагедия случилась позже. Однажды ночью Хелен – её муж отлучился по работе в город – пришла к дому Езекии в самый буран. У неё начались преждевременные роды, и ей нужна была помощь, чтобы добраться до больницы. Езекия увидел её снаружи, но, преисполненный горечи, проигнорировал её крики и стук в дверь и смотрел, как она бредёт по снегу прочь. Как я с ужасом прочитала, Хелен Биксби умерла по дороге в больницу.

А потом я дошла до той части истории, которая заставила меня потрясённо округлить глаза.

Из статей было ясно, что никто бы в жизни не подумал, что Езекия способен на такое бездействие, пока он, перебрав виски, не проболтался об этом брату, который и сдал его полиции. И его повесили, хотя многие возражали, говоря, что он не совершил никакого преступления. Одна статья даже была озаглавлена «ЧТО ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА УБИЙЦЕЙ?».

При взгляде на заголовок у меня по коже побежали мурашки.

Я торопливо просмотрела оставшиеся статьи, пока не нашла одну с чёткой фотографией Езекии Томаса. Его глаза пылали злостью. Он был худым и стоял в напряжённой позе, будто собирался кинуться на фотографа. А позади него был красивый белый дом, возведённый его собственными руками. Мой дом.

Конечно, я узнала его лицо – лицо призрака из моего подвала.

«Он перемещается между домом и больницей, потому что винит себя, что не помог ей той ночью, – подумала я. – Он не может отпустить прошлое».

Меня кольнула жалость – совсем крошечный укольчик. Ярость и угрызения совести превратили Убийцу в чудовище.

Снова зазвонил телефон, и это опять была Джерм, но я не ответила. Она позвонила ещё несколько раз и сдалась. Вместе со сгущающимися сумерками на дом снова опустилась тишина.

Я смотрела на медленно опускающееся солнце, пока в моей голове ворочались тяжёлые как гири мысли об Убийце, ведьмах и маме. Я столько всего узнала – но ничего из того, что могло мне помочь.

Может, Эбб прав и мне действительно стоит сбежать не оглядываясь и никогда не возвращаться?

Я подошла к шкафу и достала из него оранжевый рюкзак. Прикинув, что мне может пригодиться в дороге, я на всякий случай положила в него пару книг, тёплую одежду и упаковку «Твиззлерс» из своих запасов в тумбочке.

Спустившись на кухню, я приготовила ужин себе и маме. За окнами завывал ветер, но облака были редкими и быстро проскальзывали по лику Луны.

– Кто-то верит, что ветер – это богиня, пытающаяся сдуть все проблемы мира, – вдруг подала голос Умелица Агата, испугав меня. Я и не заметила, что наступил вечер. – Порой кажется, что она никогда не остановится.

Я проследила за её взглядом и не сразу различила на краю обрыва одинокую фигуру в окружении светлячков, но, когда глаза сфокусировались, я поняла, что смотрю на Эбба. Закусив губу, я секунду поколебалась, а потом в порыве внезапной решительности накинула пальто, повесила на шею любимый фонарик и выбежала наружу.

Привидение бешеного опоссума попыталось укусить меня за пятки, но в итоге оставило попытки и захромало в сторону. Дикие порывы ветра сносили насекомых и трепали траву и деревья, но Эбб будто ничего не замечал. При взгляде на него сердце щемило от грусти.

Когда я его нагнала, он разговаривал с сидящим на листике кузнечиком.

– Откуда здесь все эти букашки? – отрывисто спросила я. У меня всегда были проблемы с тем, как начать разговор. Не знаю, почему я просто не поздоровалась.

Он покосился на меня, и я забеспокоилась, что он не ответит, потому что это был не первый раз, когда я ему грубила. Но он сказал:

– Они пришли из-за тебя. Новости среди насекомых распространяются очень быстро. – Он пожал плечами. – Они пришли увидеть девочку, которая собирается сразиться с ведьмами и спасти мир.

Я помотала головой и уточнила:

– С одной ведьмой. А им-то какое дело?

Эбб недолго подумал и снова опустил глаза на кузнечика:

– Животные, насекомые… им намного проще воспринимать незримый мир, чем людям. Знаешь, как собаки порой лают, казалось бы, ни на что? – Я кивнула. – Так вот, они лают на что-то. Животные тоже ненавидят тьму, которую несут ведьмы.

Я сощурилась:

– Как ты с ними разговариваешь?

– В основном я слушаю, – сказал Эбб. – Когда ты мёртв, живые тебя не слышат. Приходится учиться слушать. – Он достал из кармана призрачного паучка и ласково погладил его мизинцем, пока я старалась не сильно пялиться.

– Я не понимаю, – призналась я. – О чём может говорить то же дерево?

Эбб пожал плечами:

– Ой, ну не знаю… О гнёздах, погоде, ветре, червях, которые щекочут его корни, какая сегодня почва на вкус, о том,