Во тьме окаянной - Михаил Сергеевич Строганов Страница 27

Василько залпом допил брагу и вытер ладонью намоченные усы:

– Теперь о рае сказывай!

Савва перекрестился:

– Души в раю все равно что лучи у солнца. И не единое с ним, и неразрывны от него. Как лучи, вечны души праведные, идут, да никогда не переходят, неся всему сущему свет Божий, подают миру жизнь и любовь!

– Опять брешешь, пустая голова, черные бока! – Василько рассмеялся и хлопнул Снегова ладонью в лоб. – Совсем не таков раю! Сказывал мне один старый казак, которого сподобил Господь одним глазком на рай взглянуть за его муку крестную, что подарили ему проклятые турчины. Только тебе о том не скажу!

Казак сунул послушнику под нос кукиш и плюнул Савве под ноги:

– Пойду, атаману истину про рай поведаю. А ты сумеешь дознаться али нет, мне про то печаль невеликая! Хоть до гроба своего почитай солнышком раю!

Василько тяжело поднялся со скамьи и подошел к Карему:

– Слышь-ко, атаман, хочешь, про раю сказывать стану?

– Верно ли знаешь?

– Верно, вот те крест! – Казак размашисто перекрестился. – Только тебе и скажу за то, что дважды меня, грешного, спас!

– Уважь, сказывай…

– Олуха нашего, Савву, не слухай. Вот что про раю от верных людей известно. Ты, батюшка, сиднем на скамье сиди, а я райский псалом сказывать стану. Тайный, неведомый простым людям.

Василько встал перед Данилой на колени и, крестясь, стал кланяться в ноги:

В небеси, на святой земли

Без конца светлый раю раскинулся:

Золотой престол в громах-молниях,

Да Едемский сад, кипарисовый.

Христос-батюшка со апостолы

Утешают там святых мучеников.

Светлы ангелы со архангелы

Веселят блаженных да праведных.

Птицы райские, сладкогласые,

Поют песни им херувимские…

Карий смотрел на стоящего на коленях казака, поющего о рае на тризне, плачущего от умиления на каждом своем пьяном слове. В какой-то миг ему показалось, что больше на свете нет ни убийц, ни их жертв, и сущие перешли из тьмы в подлинный свет, где никого не надо убивать и никто больше не должен умирать.

Данила по-отцовски поцеловал казака в лоб и улыбнулся.

Глава 15

Напасть ведьминская

На Иоанна Лествичника привиделся Григорию Строганову странный сон, будто стоит он на речном мелководье в длинной холщовой рубахе, ловит руками рыбу и бросает на каменистый берег.

Как дитя радуется Григорий – и улов богат, да и рыба на любой вкус: тут тебе и небольшие карасики с окуньками, и плотвица-девица, а рядом с ними – толстенные налимы и аршинные щуки.

Несказанно доволен Строганов. Еще бы! Всего ноги по колена вымочил, а рыбы целый воз накидал! Дивно ему, мужики сетями ловят, а вдоволь наловить не могут, а в его руки рыба сама так и просится…

Григорий Аникиевич проснулся в холодном поту. Утер лицо, испил кваса. Пригрезившаяся во сне удача оборачивалась в душе тревогою: «Сколь рыбы ловить, столь людей хоронить…»

Откуда-то снизу послышались возбужденные крики и возня. Не одеваясь, набросил полушубок прямо на исподнее, но перед тем как выйти, перекрестился и взял пистолет.

– Пущай к Строганову, не то надвое распластну! – кричал Василько, размахивая перед охраной обнаженной саблей. – Пущай по-хорошему!

От бешеного напора охранники робели, страшась и пропустить незваного гостя в терем, и вступить с ним в схватку.

– Ступай себе с Богом, – грозя зазубренной совней, уговаривал казака дедок с взлохмаченной бородой и совиными бровями. – Чего как нехристь ломишься посреди ночи? Придешь спозаранок, тодысь и потолкуем.

– Хрену старому башку саблею скачу, да и пойду с ней толковать! – Василько размахнулся и одним ударом обезоружил деда. – Последний раз говорю: веди к Строганову!

– Василько! Ну, охлынь! – расталкивая охрану, подошел к дверям Григорий Аникиевич. – Здесь я, сказывай про дело!

Василько спрятал саблю в ножны и, посмотрев на защитников терема, хмыкнул:

– Погодь, вшивота мохноногая…

Перевел дух, пытаясь совладать с клокочущей яростью:

– Беда… Данилу спортили! Белуха его сморила, извела вконец старая карга!

– Как это спортили? – опешил Строганов.

– Как да как… – Казак ругнулся и рубанул рукою по воздуху. – С вечора лежит, ни шелохнется, ни жив, ни мертв, очи-то в глазницах закатаны, а сам чуть дышит… Ясно дело, бесова ведьма напроказила!

– Почто на Белуху грешишь? Али дознался?

– Да пытнул малость кочережкою, она быстрехонько призналася! Ведьминскую куклу отдала и где зелие схоронено, показала… – Василько вытащил из-за пазухи завернутую в тряпицу маленькую фигурку. – Подивись, Аникиевич, на что гораздо бесово племя!

Колдовская кукла была скатана из соломы, волчьей шерсти и сала, перевязана красною нитью и сверху донизу насажана на обоженную в огне щепку.

Повертев фигурку перед глазами, Григорий Аникиевич заметил замешанные в нее хлебные крохи, человеческие волосы и даже маленькие рыбьи кости.

– Оттого Карий горит да сохнет, что ведьминой щепой пригвожжен! – Василько указал перстом на деревяшку. – Только тащить за нее не моги, не то помрет атаман…

– Как же изловчилася такого мужика сгубить?

– Да как медведь в лесу дуги гнет! – Не сдержавшись, казак выругался, но принялся пояснять: – Недоедый Данилою хлеб воровал, да с лягушачьими кичками замешивала. Метлою следы вынимала, потом ветки в печи томила. Опосля из хлебного мякиша, зольцы, волчьего сала да тайного заговора и мякала ведьмину куклу… Стало быть, как Господь лепил из праха Адама, так карга сбогохулила чертова вольта…

«Силен враг…» – Строганов задумчиво повертел в руках незатейливую, но смертоносную куклу.

– Ни нож Карего не брал, ни пуля, да одолела чертова бабуля… – Григорий Аникиевич с удивлением оглядел ставшую бесполезной охрану. – Воистину сказано: где бес не сможет, туда бабу пошлет!

Собравшиеся перекрестились.

* * *

В застенке было холодно и сыро: холодно потому, что всю зиму помещение не протапливалось, а сыро оттого, что собравшиеся на пытку вовсю успели напускать ротового пару. Мужики деловито расставили по углам светильники, разожгли печь, выложили на тесаной столешнице пыточный инструмент и привязали к лавке одуревшую от страха Белуху.

– Ну, ребятушки, начнем! – хлопнул в ладони Григорий Аникиевич. – Пытать – не чурбаны тесать. Успеть бы дотемна.

Руководил дознанием прижившийся при Строганове доминиканец Бенедикт, гладковыбритый, с обвислым лицом человек без возраста. Не спеша осматривая тело Белухи, отмечал каждый подозрительный изъян красным цветом, затем тщательно записывая отметены в своей тетради.

Василько с раздражением похаживал по комнате, злобно поглядывая то на монаха, то на оцепеневшую от ужаса ведьму. Казак нарочито шаркал ногами, откашливался, изредка шпыняя толпившуюся при входе охрану,