Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова Страница 24

Она просто не может попросить этого. Не может, у нее язык не повернется…

Назавтра Яна взяла отгул, впервые за много лет. Черный крест напротив фотографии цеплялся заусенцем. Яна погладила кота, вытряхнула документы из сумки и выбежала из квартиры прочь. Шарф в кармане обжег пальцы, словно требовал, чтобы им прикрыли уродливый шрам. Яна сделала вид, что не замечает.

Бежала так, словно боялась опоздать.

* * *

– Да что же это такое! – Не сдержавшись, она швырнула витую трубку на рычаг и посмотрела в лукаво прищуренные глаза. Ее волосы разметались по плечам, дыхание с хрипом вырывалось из груди. – Это нечестно. Ты специально находишь такие воспоминания и такие варианты будущего, что они передумывают. Всегда передумывают!

Она была старой – безобразно старой, с обвисшими щеками, мясистым подбородком и спутанными блеклыми волосами. Только вот глаза ее, спрятанные в складках морщинистой кожи, были столь проницательны и ясны, что от такой картины сразу становилось не по себе.

Будто кого-то, полного неугасаемых чувств и неиссякаемой молодости, по ошибке засунули в дряхлую старуху.

Она могла хоть каждый день выбирать себе новое тело, но сегодня ей хотелось быть именно такой – немощной женщиной с заплывшими глазами, которая повстречалась ей несколько месяцев назад, карабкающаяся по бесконечной узенькой лесенке к последнему своему пристанищу среди кудрявых облаков.

Он, чуть зыбкий собеседник с кустистыми широкими бровями, настежь растворил тяжелые дубовые ставни, и перед их лицами возникла далекая картинка, будто в иллюминатор смотришь на клетчатую карту земли. Там, по ветвящейся ленте асфальта, ползла машина, в которой дремала молчаливая Яна. Машина покинула загазованный город и помчалась среди одинаковых голых тополей и карагачей, объезжая ямы и небольшие насыпи.

– Я просто показываю, как может измениться их жизнь, – ответил он, пожимая плечами. – Не факт, что все будет именно так, но они должны быть готовы на жертву. Ничего в этом мире невозможно без жертвы.

– Но ты всегда показываешь самое плохое! – Она не сдавалась, в очередной раз проигравшая сторона, вновь лишь бессильная старуха. – Ты мог бы показать хороший день, но ты показываешь счастье только из прошлого. Это нечестно.

– Даже люди запоминают лишь хорошее, всю боль они предпочитают спрятать глубоко-глубоко. Почему же тогда это нечестно?

– После таких воспоминаний они не могут решиться, не могут стереть из истории скверных родственников или тяжелые моменты. Ты должен быть бесстрастен, а выбираешь или гиперболизированное счастье, или невыносимое горе.

– Потому что я жизнь.

Он посмотрел на нее, в его прищуре она могла бы прочесть столь многое, что не захотела и пытаться. Невесомый ветерок из окна раздувал его светлые волосы. Сегодня он почти мальчишка, юноша с конопатыми щеками, но и его глаза не могут скрыть вековой мудрости.

Далеко-далеко под их ногами Яна с трудом выбралась из машины, ссыпала горсть мелочи в руку таксиста. Замерла у ограды и огляделась по сторонам, будто не понимая, зачем вообще приехала.

– Все равно я рано или поздно выиграю, – упрямо ответила она, сгорбленная и скорченная, будто вымышленная старость и правда изломала ее тело. Она накручивала на палец серый телефонный провод, и в тонких колечках то и дело пробегали белые молнии. – Время еще есть. Она не последняя… Кто-нибудь обязательно позвонит. И согласится исправить ошибки.

– Не согласится. – Он покачал головой и выглянул в окно, посмотрел на крошечную Яну, что ковыляла среди покосившихся могил. – Люди – довольно примитивные существа, а ты до сих пор в это не веришь. Они вечно жалуются и вечно хотят изменить хоть что-нибудь, но даже если дать им этот шанс, то они все зубы обломают, цепляясь за прошлое. В каждом горе, в каждом недовольстве есть место чему-то родному или желанному, о чем люди порой забывают. Я просто вскрываю это для них. Наркоман-отец – ну хотя бы ушел раньше времени и не успел поломать чужие жизни. Шрам на шее – зато все живы.

– Странная у тебя мораль.

– Потому что по сути своей мораль – тоже выдумка человека, и они вертят ею как хотят, в разные стороны. Рано или поздно и ты это поймешь. Порой людям просто нужно показать обратную сторону их жизни – плохую ли, хорошую, не важно.

– Но разве не может все измениться к лучшему, если дать им второй шанс? Выбросить горе, боль из жизней?

– Может, и изменится. А может, все будет наоборот. Пойми, не бывает безболезненной жизни, начисто лишенной горя, – такая стерилизация возможна лишь у нас, где легко понять, кто плохой, а кто хороший. У людей сильная боль часто связана с чем-то теплым или счастливым, от чего они не посмеют отказаться. Ты проиграешь, поверь.

– Не дождешься!

Будь у нее в руках клюка, она непременно бы замахнулась на него. Но все, что у них есть, – бледная комната, стены которой дрожат мучнистым туманом, и огромное окно с дубовыми ставнями.

Да ржавый телефон с витой ручкой на подоконнике.

– А что со всеми ними будет, если ничего не менять? – Ее голос вился по комнате заспанной мухой, и далекое раскатистое эхо то и дело долетало до их ушей.

– Этот парень, Стас, что на нее напал, еще долго будет лечиться у психиатров, но его внутренний слом победим. Ему поможет материнская любовь и жена – через несколько лет он найдет девушку, у них родятся двое детей. Порой ему будет трудно, злость и ярость станут прорываться сквозь выстроенные плотины, но он справится с этим внутренним смрадом. Отец… Наркотики уводили его прочь от семьи в иллюзорные миры, смерть этого человека была благом для всех. Если бы он пил, то стал бы распускать руки.

– А Наташа?.. – шепотом спросила она. Солнечные зайчики прыгали по туманным стенам.

– Ната тоже прожила интересную жизнь, где было место пятеркам, первым шарлоткам с вишней, которые они готовили вместе с мамой, жарким объятиям и глубоким поцелуям… Согласись, жестоко было бы лишить ее всего этого ради спокойствия родственников. Яна не смогла бы ее стереть, никак, хоть особой любви между ними не было. Это ее право оставить все на своих местах.

– Удивительно… – Она отбросила с лица седые прядки и вгляделась в едва различимый Янин силуэт. – Какая непонятная штука, эта человеческая жизнь.

Телефон на подоконнике разразился ангельской трелью.

Она сняла витую трубку.

* * *

Солнце светит вхолостую,