Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова Страница 21

– Я… – Дикость всего происходящего плотным облаком окружала Яну: красная трубка домашнего телефона, мяукающий Мефодий у ног и валяющийся на полу свитер с длинным воротом – все это лишь картонные декорации к ее кошмару или сумасшествию. Но в незнакомом голосе скользило искреннее желание помочь, и Яна поддалась: наверное, ей просто хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, выплеснуть боль, которая скользила ядом по венам, не давая забыть или смириться.

– Я внимательно слушаю, – напомнила трубка.

– В колледже на меня напали, – прошептала Яна и снова скользнула пальцами к шее. – Знакомый. Я отказала ему в свидании, и он набросился на меня с ножом. Больницы, реабилитация, инсульт… Теперь я боюсь людей. И хочу, чтобы у меня не было этого безобразного шрама, воспоминаний о том дне, чтобы я не знала, не помнила, не чувствовала раз за разом…

Захлебнувшись словами, она умолкла.

– А что случилось с тем парнем, который на вас напал? – спросила невидимая собеседница.

– Ему дали несколько лет, он отсидел. Потом лежал в психиатрии, потом уехал из города. Я не знаю, где он сейчас. Но мне постоянно чудится, что он рядом…

– Секунду. – Густая тишина, и затем судорожно: – Нашла. Начинаем.

Упала трубка с тихим всхлипом. Яна, закатив глаза, рухнула на пол.

Начинаем.

* * *

…Открыв глаза, он сморщился, ощущая слабый свет от тусклой одинокой лампочки. Старый письменный стол под руками – раньше он делал здесь первые домашние работы по русскому и математике, потом конструировал деревянные самолеты, а потом отец решил, что он уже может ездить на охоту.

Фотография чуть дрожала в руках. Он прищурился, разглядывая тонкие черты, хоть и знал каждую наизусть – и широкую улыбку, и чуть раскосые глаза, и цвет волос, и тонкую белую шею… В колледже он купил этот снимок у знакомого. Яна, веселая первокурсница, тогда еще не пропитанная едким перегаром и сигаретным чадом, стоит вот тут, сверху.

Он погладил ее затертое лицо. Янка…

Палец огрубевший, шершавый, с оборванными заусенцами. Даже касаться ее такими пальцами не хочется, слишком она красива для его мозолистых рук.

В комнату нырнула мама, как всегда, с равнодушным, безжизненным лицом.

– Есть будешь? – спросила она.

– А что на ужин? – Фотография спокойно лежала в его руках. Только здесь, в детской комнате, он мог гладить ее лицо, не боясь ничьего осуждения.

– Утка с яблоками.

Его плечи окаменели.

– Я не хочу.

– Ну смотри. Папа только вчера настрелял, мясо сочное, вкусное…

– Не хочу!

– Понятно, – ответила мама, пристально вглядываясь в его лицо. – И нечего так орать.

Она ушла, а ему хочется, чтобы она забрала с собой и его мысли. Рыжий осенний лес, застоявшаяся вода в лужах с гниющей прелой листвой, над головой истошно кричат птицы, но он не может разобрать их голосов. Словно грачи на погосте.

– Я замерз, – шепчет он и напарывается на суровый отцовский взгляд.

– Не ной. Настреляем дичи и поедем.

Они лежат в кустах, подстелив под себя куртки, но даже так холод проникает в тело, поселяется стужей в хрупких костях. Сын упрямится и ноет, не хочет лежать часами у затуманенного озера и дожидаться жилистых, худых уток. Отцовские глаза горят нездоровым блеском.

Нет!

Он не будет вспоминать о том, как плакал над окровавленной тушкой, как в ужасе смотрел на свои мелкие перепачканные ладони, как отшвырнул тяжелое ружье куда-то в кусты.

– Добивай, – рычит отец в самое ухо. – И не хнычь, ты же мужик. Мужики любят охоту. И мужики не плачут, не позорят своих отцов.

Он не будет об этом вспоминать, он пообещал. Как пообещал себе больше никогда не ездить на охоту, и все еще сдерживал это обещание – то занятия в колледже, то день рождения друга, то «болезнь». Если не вспоминать, то все нормально. Не есть настрелянных уток. Не думать о крови на ладонях.

Не думать о снах, где она, Янка, бежит от него по ветвистым черным коридорам и кричит во всю глотку, а он догоняет, сжимая в руках тяжелое черное ружье с капельками от осевшего тумана…

Нет!

Она отказала, еще и высмеяла его – все, как он и думал, но все равно ведь пошел, больше не в силах бороться с этим выжигающим нутро чувством. На следующей перемене он стоял и смотрел на Яну стеклянными глазами, гладил холодный нож, припрятанный в кармане куртки. Теперь этим ножом, наверное, мама резала свежих уток – сочное, вкусное мясо.

Не смог. Перед глазами стояли сны, до боли, до судороги реальные, где он догонял ее, хватал за подбородок, дергал на себя, и нож мягко входил в шею, словно в подтаявшее масло, и по рукам текла горячая кровь… А потом он убивал и себя, и это было отличным финалом, итогом их истории.

Он давно понимал, что ему нужна помощь, ведь это больные фантазии. Но теперь уже неважно. Он принял решение.

И здесь смелости ему точно хватит.

Когда мама снова заглянула в детскую комнату, держа в руках серебристую тарелку с утиным мясом, он давно уже оторвался от фотографии и принял самое главное решение. Мамино лицо, пресное и невыразительное, еще пару мгновений оставалось таким же, прежде чем уголки губ поползли вниз, распахивая рот, и мама окаменела в проходе соляным столбом, не в силах сдвинуться с места.

Поскрипывает веревка. Едва заметно раскачиваются ступни в застиранных носках. Тишина стоит гробовая, будто из комнаты разом высосали всю жизнь.

Разбивается о пол серебристая тарелка, в сторону веселыми брызгами разлетаются куски свежей утятины. Захлебывается криком немолодая женщина с пресным лицом.

Поскрипывает веревка.

Воцаряется тишина.

* * *

Яна пришла в себя, будто вынырнув из полыньи. Села и распахнула рот, судорожно проталкивая в себя затхлый воздух. Ей казалось, что горло снова распороли на две половинки, что вдохнуть невозможно, что вот-вот горячим потоком хлынет кровь. Руки скользнули по горлу, привычно касаясь толстого рубца.

Все нормально. Она дома.

Она жива.

– Яна, вы меня слышите? – Мелодичный голос в трубке стал едва различимым, но Яна нашарила телефон, все еще безвольно сидя на месте и уставившись в пустоту перед собой. Скрип веревки, казалось, доносился прямо с ее кухни.

– Да, я здесь… – медленно произнесла она. – Нет, такого мне не надо!

– Что?.. Но почему?

– Он же умрет, вы понимаете? Я… Получается, я сама его убью. Но я не могу. Не могу повесить на себя такой крест, не хочу. Я не должна решать, кому жить, а кому нет. Он отсидел, он пролечился, он