Приключения Благородного Дика. Люди и драконы - Елена Владимировна Крыжановская Страница 18

— Не могу, — заморожено повторил Талль, словно через силу. — Разве вы могли бы, рыцарь, назвать вора своим другом?[2] У нас деловой союз.

— Нет. Ты не взял денег, какой же это союз, если не дружеский? Да, мы могли бы стать друзьями когда-нибудь. Сегодня, наверное, не успеем. У меня осталось ещё дело в Столбовой бухте. Кстати, мой хороший приятель — карманник по кличке Филин. Но, честно говоря, после нашей встречи он сменил профессию.

— Я не сменю.

Дик пожал плечами:

— Таких условий в дружбе не ставят. Делай, что хочешь, только и другим жить давай, Няня Талль. Счастливо оставаться![3]

— Прощайте, рыцарь. Храни вас Бог.

* * *

[1] (прим. Лины) Всегда хотела знать, как он жил потом, кем стал, уйдя из банды по совершеннолетию? «Цыпленок» очень скоро попросил убежища в храме и остался там… Через двадцать лет занял место Пальмирского хранителя. Дик не узнал его, когда просил убежища. Бывший «цыпленок» сам напомнил их первую встречу. Он сильно изменился, хотя остался мягким человеком, больше никто не упрекнул бы его в слабости. Он погиб в Южной войне, защищая город словом, а не оружием. Призывал людей не бояться отстаивать свою правду…

[2] (прим. Лины) Судьба сыграла с Диком злую шутку: его лучшего друга осудили и казнили за кражу очередной «королевской погремушки». И в глазах окружающих он был вором. А Дик снова был его сообщником в полной мере.

(от составителя) Лина не могла позже исправить в своих комментариях, что Чарли можно назвать вором без всяких оговорок. И всякий раз это его абсолютно сознательный выбор. Но в его случае обстоятельства уникальные, поэтому любой, кто желает его осуждать, пусть поостережется.

[3] (прим. Лины) Дик очень часто не хочет рассказывать, что случалось с героями его историй позже, даже если хорошо это знает. Но у меня есть секретный прием: «Скажи, хотя бы, стал ли он взрослым?» И смотря по тому, что Дик отвечает, можно сделать множество выводов. В этот раз он раздраженно ответил: «Ну, если восемнадцать, это — взрослый…» — и понял, что проговорился. Не хотел меня расстраивать.

Стать близкими друзьями они не успели. Виделись ещё только раз, через год, во время заключения договора ограниченной взаимопомощи между Братством Дороги и Пальмирскими бандами. Отсрочка купленная «королем» внезапно закончилась, Талля всё-таки отправили на каторгу. Его продал один из богатых «учеников». Не знаю, что Талль отказался сделать или чему научить, но, наверное, соглашаться было подлостью. Начальство каторги обожало его и носилось, как с редкой диковиной, показывая чудо-карманника всем высоким гостям. Таллю жилось неплохо. Там же, на каторге, он вступил в братство, с прежним прозвищем «Няня». Пользуясь положением любимчика, устраивал побеги несправедливо осужденным и защищал товарищей от наказаний. Случайно погиб во время «бунта убийц» от рук других каторжников. Охрана сожалела о нем не меньше, чем заключенные, тем более, что Няня спас жизнь охраннику, которому предназначался тот камень.

Глава 7

* * *

С половины шестого вечера колокола звонили непрерывно. Как в сказке[1] или как при нашествии пиратов. Люди высыпали на улицы, собрались перед крепостью. Матери прижимали к себе детей, но не уводили их по домам. То ли не могли удержать, то ли решили — так лучше.

Ворота крепости открылись и весь гарнизон городской гвардии, кроме часовых и тюремщиков, выстроился в две колонны длинным-длинным коридором, через всю площадь, до улицы Зеленого холма и вдоль по ней, сколько хватило солдат. Герольды, на одеждах которых спереди и сзади герб Пальмира на красном поле, протрубили начало казни.

Первым из ворот крепости вышел начальник охраны в парадном темно-синем мундире с начищенными пуговицами и пряжками. Со связкой ключей на поясе и с печатью суровой торжественности на заросшем лице. Кабан прошел всю площадь быстрым шагом, внимательно зыркая по сторонам. Остановился, обернулся и махнул рукой.

Тогда из ворот крепости вышли двое мужчин в белых матросских блузах и мальчик в сине-полосатой шерстяной рубашке, узкой, как кольчуга. Они двинулись по коридору стражи в сопровождении шести солдат в тюремной форме. Солдаты шли «подковой» — по двое по бокам и пара сзади.

Последним, в некотором отдалении, высоко подняв голову и царственно развернув плечи, шествовал палач в черной одежде и зимнем плаще, поскольку вечер холодный, а у людей на такой должности рукава всегда короткие или закатаны по локоть. Палача сопровождали два хилых помощника, не имевших абсолютно никакой представительности. Они косились на толпу и жались к тени мастера, как трусливые собачонки.

Улица Зеленого холма полностью оцеплена. Колонны гвардейцев двигались параллельно с приговоренными, а люди не могли проскользнуть между солдатами и стенами домов. Толпа бурлила в хвосте процессии, как вода за кормой уходящего корабля. Так длилось до стен города и малых «Маячных» ворот. На широком склоне, который и был Зеленым холмом, толпа снова разлилась широко, как реки по весне. Некоторые даже обгоняли процессию, заранее зная, куда она направляется и стремясь занять лучшие места.

Кабан добродушно усмехнулся, глядя на студентов и мальчишек-оборванцев, спешащих на холм. Ему даже показалось, что он узнал своего нового осведомителя в серой шапке с низкой тульей и короткими полями, отогнутыми на одно ухо.

Выстроившись на высоком берегу с видом на Столбовую бухту, герольды ещё раз громко зачитали приговор. Приговоренным дали последнее слово, но они ничего не говорили о самой казни. Только попрощались с Пальмиром, пожелали его жителям счастливой и свободной жизни и помахали друзьям, пока руки свободны. Кто-то в толпе плакал, некоторые рвались вперед, но двойная цепь гвардейцев была сплошной и неприступной. Теперь они стояли полукругом, огородив участок берега с обрывом. Процессия спускалась по узкой тропе в бухту и временно скрылась с глаз. Люди хлынули ближе к краю, чтобы видеть место казни внизу. Гвардейцы следили за порядком и охраняли вход на тропинку. Кабан стоял перед самым началом спуска, поигрывая ключами, словно говоря: «Закрыто, голубчики».

Люди не стояли на месте. От волнения они переходили из стороны в сторону, толкались, пытались протиснуться в первый ряд, поэтому толпа качалась волнами. Море, напротив, пока спокойное. Столбы торчали в полосе прибоя, уже в воде, хотя Дик помнил, днем до воды оставалось около метра.