Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 17

– День поминания мертвых, значит? – уточнила я.

– Но не думай, что это день скорби! О нет! – В ее шепоте слышались высокие нотки убежденности. – Это время великого единения живых и мертвых! Мы приносим к усыпальницам дары и устраиваем пиры прямо у гробниц, ибо в этот день души предков приходят к нам. Мы пьем вино, танцуем, поем гимны богам и радуемся, ибо Амон благословляет нас!

Души предков. Я невольно огляделась. Вода в реке колыхалась, отражая солнечный свет, над крышами домов вились ленивые потоки ладана, воздух дрожал от зноя. И ни единой души. Только живые люди, жадные до праздника и благосклонности богов.

– Когда же ночь опускается на пески, наш владыка возвращается в Карнак и мы с факелами провожаем его в путь, – продолжала Хенса.

Лодка ударилась о причал, и я схватилась за борт от неожиданности.

– Он уходит, но его благодать остается с нами, пока солнце снова не взойдет над Масерией, – закончила она с каким-то торжественным спокойствием.

Я кивнула, не находя нужных слов. Слава богам, времени на ответ не было.

Пока остальных переплавляли с другого берега, я решила пройтись вдоль воды. Иногда я ловила себя на том, что хмурю брови, и старалась разгладить их пальцами. Восторженность Хенсы заставила меня задуматься.

У меня дома тоже был похожий праздник. Хотя это скорее не праздник, а долг, который нельзя игнорировать. Паренталии – дни, когда Роул замолкал. С тринадцатого по двадцать первый день фебруариуса город вымирал: не праздновали свадьбы, не звучали жертвенные гимны, никто не надевал венков. Мы все живые – но в эти дни мы принадлежим мертвым.

В первый день Паренталий весталки приносят жертву богине Весте. Огонь в ее храме – это связь между прошлым и настоящим, между предками и нами. В этот же день мой отец – император – каждый год отправляет дары на могилы наших предков. Сенат и народ ждут его жеста: если он чтит умерших, значит, Роул остается под защитой их теней.

Каждый день мы приносим простые дары – цветы, вино, хлеб, иногда немного соли. Предки не требуют золота, они хотят памяти. Я надеваю темные одежды без украшений, как и все женщины, и мы идем к усыпальнице рода, где похоронены наши бабушки, прадеды, те, чьих лиц я никогда не видела, но чьи имена знаю наизусть. И каждый раз я тихо шепчу слова поминовения, надеясь, что тени слышат.

В детстве, пока я не потеряла веру, я очень боялась. Если кто-то из рода умер несправедливо, если его не похоронили как должно, его тень может прийти обратно – как неспокойная лявра или же как мстительный ман.

После недели скорби всегда приходит Каристия – день примирения среди живых.

Обычно мы собирались в гостиной нашего дворца, но теперь не в печали, а чтобы отпраздновать за ужином единство семьи. Но торжественный ужин проходил не так весело, как обычно, – мир мертвых только отпускал нас, и мы еще не до конца возвращались в мир живых.

Но имело ли все это смысл?

Я с детства знала, что мой отец властвует не только силой, но и благосклонностью богов. Он был не только императором, но и Великим понтификом. Жрецы провозглашали его избранником Юпитера, толкователи знаков говорили, что сами небеса подтвердили его правление. Но чем старше я становилась, тем отчетливее понимала: все это – игра.

Я видела, как жрецы ждали, пока отец даст им знак, прежде чем объявить, что жертва принята. Я слышала, как авгуры меняли свои прорицания, если политический ветер дул в другую сторону. Я смотрела, как толпа клялась в верности богам, но тут же шепталась в углу, решая, к какому богу обратиться, если Юпитер вдруг отвернется от Латтанской империи.

Если Юпитер – отец богов и людей, почему он позволяет великим городам падать, а целым народам исчезать? Почему он допустил захват нашей империи масерцами? Почему он допустил то, что я сейчас нахожусь в чужой стране, преданная собственной семьей?

Почему, если молитвы так важны, даже в храмах их читают бездумно, монотонно, едва двигая губами? Почему боги, которых я должна чтить, так похожи на нас – жестоки, капризны, требовательны? Если они такие же, как мы, значит ли это, что они – лишь отражение наших желаний и страхов?

Я всегда понимала, что, если скажу это вслух, меня осудят. Ведь не верить в богов – значит отвергать саму Латтанию, потому что наша империя стояла на их покровительстве. Но чем больше я думала, тем яснее понимала: вера – это не знание, это лишь удобная иллюзия. Крах моей родной страны лишь подтверждение этому.

Вначале мне было страшно. Если боги – просто выдумка, получается, после смерти ничего нет. Значит, нет справедливости для обиженных, нет награды для благочестивых, нет наказания для тех, кто обманывает и предает.

Но потом стало легче. Мне больше не нужно было искать знаки на печени жертвенного быка, бояться темных предсказаний, заискивать перед капризными божествами. Я осознала, что сама могу вершить свою судьбу и больше не чувствовать себя пленницей невидимых сил.

И все же я оставалась дочерью императора. Каждый вечер я молилась и каждое утро вставала на рассвете, снова совершала все положенные ритуалы, снова хранила латтанскую веру. Потому что таков мой долг.

Отец всегда хотел сына. Но родилась я. Поэтому с детства мне пришлось быть не только чистой девой, но и верным воином – тем, кто не ропщет, не боится боли, не знает сомнений в своем правителе. Тем, кого в конце истории так легко оказалось предать.

Я уже подходила обратно к толпе, но на секунду отвернулась, смахивая с щек соленые слезы. В груди жгло, внутри меня догорал угасающий огонь. Перед глазами вставало лицо отца – суровое, неизменно спокойное, словно высеченное из камня. Он был строг, требователен, но все же любил нас… любил меня. Разве нет?

Я моргнула, прогоняя слезы, но мысль не уходила. Если любил – то почему предал? Может, все это ложь? Может, он никогда не бросал нас? Может, это просто клевета, чтобы ослабить меня?

– Наура?

Я обернулась.

– Меритмут просила найти тебя, – сообщила Хенса, осторожно подходя ближе. – Пошли, скоро все начнется.

С этими словами она взяла мою ладонь и потянула сквозь толпу в первые ряды.

Глава IX

– Идут… – прошептала соседка, сжав мою руку так сильно, что ногти вонзились в кожу. –