Хранитель Империи. Начало - Александр Вересов Страница 13

Витте посмотрел на меня сквозь стёкла очков — цепко, быстро, словно оценивая. Потом улыбнулся тонкими губами:

— Наследник знаменитого рода? Рад познакомиться. Ваш батюшка много рассказывал о ваших успехах в академии.

Я пробормотал что-то вежливое, чувствуя, как под рубашкой холодит кожу оберег. Смотрит ли Витте магическим зрением? Видит ли он мой дар? Или камень прадеда надёжно прячет меня?

Вечером за ужином Витте был сама любезность. Расспрашивал деда о поместье, хвалил вино, вспоминал Петербург. Дед отвечал односложно, отец молчал. Я сидел как на иголках, но старался не подавать виду.

После ужина, когда гость удалился в отведённую ему комнату, отец задержал меня в коридоре.

— За ним надо проследить, — сказал он тихо, почти шепча. — Сегодня ночью.

— Что? — не понял я.

— Он не тот, за кого себя выдаёт. Я думаю, он поедет к храму не один. У него там встреча.

— Но ты же говорил, он соглядатай от Совета?

— Соглядатай, — согласился отец. — Но соглядатаи тоже бывают разные. Одни просто смотрят и докладывают. Другие… делают. Я не знаю, что задумал Витте. Но уверен: этой ночью он попытается что-то сделать. Храм Спасения не просто так стоит на холме. Под ним — катакомбы. Старые, ещё дохристианские. Мы их не исследовали — не

успели, да и Витте отвлекал вопросами. А сегодня он весь вечер смотрел в сторону холма.

— И что я должен делать?

— Надеть костюм Хранителя. Взять с собой блокнот, если понадобится. И проследить. Узнать, с кем он встретится, что привезут, что будут делать. Но близко не подходить. Если заметят — не спастись.

— А ты?

— Я останусь здесь, — отец сжал моё плечо. — Если Витте вернётся и не застанет меня, он заподозрит неладное. Я буду прикрывать. А ты… ты должен узнать правду. И если понадобится — помешать.

У меня внутри всё похолодело.

— Отец, я не готов. Я неделю всего тренировался, у меня даже купол хлипкий…

— Готовься, — оборвал он жёстко. — Время вышло.

Я не спал. Лежал в темноте, вслушиваясь в ночные звуки, и ждал.

Где-то за полночь скрипнула дверь на втором этаже. Я вскочил, накинул костюм из кожи ветряка (он надевался в одно движение, словно сам ложился на тело), сунул блокнот за пазуху и бесшумно выскользнул в коридор.

Витте крался к чёрному ходу.

Я скользнул за ним, прячась за колоннами и портьерами, радуясь, что ковры в доме толстые и старые — шагов не слышно. Витте вышел во двор, огляделся и быстрым шагом направился к конюшне. Через минуту он вывел оседланную лошадь — приготовил заранее, гад, — и вскочил в седло.

Мне повезло: дед ещё в первый день показал мне тропы, по которым можно сократить путь к храму. Я побежал напрямик, через старый яблоневый сад и овраг, надеясь, что костюм ветряка не подведёт и придаст лёгкости.

Не подвёл.

Я летел над землёй почти не касаясь её, перемахивал через корни и камни, и через четверть часа уже лежал в высокой траве на склоне холма, глядя, как Витте подъезжает к подножию.

Храм Спасения возвышался на холме, тёмный и безмолвный. Древние камни, поросшие мхом, помнили времена, когда здесь звучали

совсем другие молитвы. Витте спешился, привязал лошадь к дереву и замер, вглядываясь в темноту.

Я ждал.

И дождался.

Через несколько минут со стороны леса донёсся топот копыт. Из-за деревьев выехали трое всадников в военной форме. Форма была мне незнакома — не наша, не гвардейская, но погоны блестели при лунном свете офицерским серебром. За всадниками тащилась повозка, накрытая брезентом, а в повозке угадывался крупный ящик.

Витте шагнул навстречу. О чём они говорили, я не слышал — ветер дул в другую сторону. Но видно было, как офицеры спешились, как сняли ящик с повозки, как все вместе направились к холму.

Не к храму. Мимо. К старой расселине у подножия, которую я раньше считал просто оврагом.

Я пополз ближе, прижимаясь к земле, радуясь, что трава высока, а луна то и дело прячется за облака.

В расселине обнаружился вход. Не природный — явно рукотворный, сложенный из тёсаных камней, уходящий вглубь холма. Катакомбы.

Витте зажёг фонарь. Офицеры взвалили ящик на плечи и скрылись в проёме один за другим.

Я подождал, пока стихнут шаги, и скользнул следом.

Внутри пахло сыростью, тленом и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным. Стены катакомб были покрыты росписями