Танец маленьких искр. Антре. Том 1 - Иван Аккуратов Страница 123

Элиза едва не поскользнулась, борясь с ней, и, посмотрев себе под ноги, обнаружила, что кровь уже образовала расползшуюся по полу лужу. На секунду замешкавшись, Элиза расслабила хватку, и пациентка извернулась и ударила её коленом в лицо.

Элиза даже не вскрикнула. Казалось, мир и так полностью состоит из воплей и стонов. Чувствуя, как пульсирует нижняя челюсть, она заставила себе вновь накинуться на пациентку и крепко обхватить обе её ноги вместе.

— Не своди их, дура! Ноги должны быть раздвинуты! У неё схватки уже третий или четвёртый час!

Элиза не понимала, как по-другому удержать ноги женщины, мокрые и скользкие от крови, но, когда она ослабила хватку, ожидая нового удара, вместо этого женщина вдруг затихла и посмотрела на Элизу стеклянными, пустыми глазами с тёмно-зелёным, почти коричневым оттенком:

— Пусть этот ублюдок сдохнет! — зашипела она. — Ты слышишь? Не дай ему убить меня! Не дай... Сука!

Она вновь изогнулась и вырвалась, и Элиза едва не плюхнулась на задницу. Но в этот момент подбежала младшая сестра с тазом воды. Быстрым, бесцеремонным движением, она откинула окровавленный подол платья. Ноги женщины были испачканы кровью. Бывшие когда-то белыми трусы приняли тёмно-коричневый оттенок.

— Бездна... Встань на моё место! Держи же её, пока...

— Убейте его! Убейте же! Проклятье! Как же больно! — вопила женщина, пока обе сестры, борясь с её сопротивлением, продолжали раздевать её и протирать губкой. Элиза пыталась справиться хотя бы с частью её оттопыренных конечностей и несколько раз получила удары по лицу и рукам.

— Что, бездна вас дери, вы тут устроили? — взревел мужской голос откуда-то с лестницы, заглушая возню. — Почему она не в палате? Почему вы не дали ей успокоительного?

— Заткнись и помоги! — бросила ему старшая сестра, и человек, который, по всей видимости, был врачом, в несколько прыжков спустился с лестницы. Оттеснил Элизу, а затем вручил ей что-то склизкое и мокрое, и приказал подать чистое полотенце.

Она почувствовала, как что-то — наверняка, кровь, — потекло от её ладоней к локтям, затем под платье, в подмышки. И в этот момент её едва не вырвало. Однако, казалось, что у неё просто не хватит сил, чтобы вытошнить. Всё её тело превратилось в сгусток нервов, напряжённых мышц.

Всё, что было после, она едва помнила. Она действовала машинально, двигалась, словно во сне, и вряд ли осознавала, что делает.

Она раз за разом подавала чистые тряпки, которые слишком быстро пропитывались кровью. Она бегала набирать горячую воду, и та становилась малиново-красной ещё до того, как остывала. Она помнила, как младшая сестра — Бонни — тихо сказала:

— Он... не кричит...

Помнила, как после этого повисла бесконечная тишина. Помнила, как врач орудовал скальпелем, разрезая плоть, на которой, казалось, уже не осталось живого места. Помнила, как ему подали щипцы, и отвернулась, боясь, что её всё-таки стошнит. А может быть, её и правда стошнило.

Она помнила, как старшая сестра подняла нечто маленькое, розовое, испачканное слизью. Размером точно таким же, как был Аллек, когда Элиза впервые прижала его к груди. Помнила, как сестра обернула это нечто, — а сознание отторгало саму мысль, что это мог быть ребёнок, — в одну из грязных простыней и убежала на улицу. И помнила, как она вернулась с пустыми руками.

Элиза помнила, как подала доктору нитки и иглу, хотя и не знала, откуда их взяла. Помнила, как он зашивал плоть утопающими в крови пальцами. Вспомнила и то, как её саму в детстве мать учила шить. Что у неё неплохо это получалось, и как на праздники они украшали дом коричневыми карабкунами с глазами-пуговицами.

Элиза не помнила, в какой момент женщина затихла, и как её вой сменился тихим шёпотом и стонами. Знала лишь, что от этого стало только хуже. И не помнила, как всё закончилось, и как оказалась на улице прямо перед крыльцом.

Элиза вздохнула. Лёгкие заболели так сильно, будто она сделала вдох впервые за долгие часы. А затем её наконец стошнило. Вывернуло на изнанку кислой и горькой желчью, так как больше ничего в ней не было. После этого стало легче.

Она вернулась обратно в пропитанное кровью и ледяным сиянием ярких ламп помещение. Врач курил трубку, сидя на стуле без спинки прямо рядом с роженицей. Он уже вымыл руки, но рукава халата по-прежнему были по локоть в крови, отчего это выглядело до смешного гротескно, словно он был мясником, только что разделавшим тушу, и устроился рядом с ней на заслуженный отдых.

Старшей сестры милосердия не было видно, а младшая отмывала пол сморщенной губкой, обмакивая её в таз с тёмно-красной водой.

Какое-то время Элиза стояла, мучаясь тишиной, окутавшей комнату. Слушая дыхание оттирающей пол сестры милосердия, треск табака в трубке. Собственный, клокочущий кашель, который вновь подступил. Затем, чтобы не молчать, она заговорила, и голос прозвучал сдавленно, но всё же непривычно громко и незнакомо:

— Она... выживет?

Доктор, который, несмотря на грубый голос, оказался довольно молод — тридцать, может быть, тридцать пять лет, — неспешно выдохнул облачко дыма и, подняв голову, взглянул на Элизу:

— Если на то будет воля богов, — пожал он плечами, и Элиза, неожиданно для себя, вдруг засмеялась. Хрустящим, сухим и нервным хохотом, неестественным и жутким, который стух так же быстро, как и появился.

— Что же вы за врач, если на них полагаетесь? — спросила она. Она не собиралась обвинять врача. Но ей хотелось обвинить хоть кого-то в том, что случилось.

— А я и не врач, — Мужчина снова безмятежно пожал плечами. — Я — простолюдин, и меня не допустили учиться в академии. Даже несмотря на то, что я уже на тот момент знал больше, чем их сраные выпускники.

Элиза хотела ещё что-то спросить, но дверь за её спиной вновь открылась.

— Кто ты? — на пороге, пристально глядя на Элизу, стояла старшая сестра милосердия. Страшная, отталкивающая мысль вдруг посетила Элизу. Что если женщина только что сожгла труп ребёнка? Ведь надо же ей было что-то с ним сделать.

— Я... — она постаралась сосредоточиться на вопросе. На настоящем моменте. — Я — Элиза. Элиза Болло.

— Болло? — поскрёб подбородок тот, кто оказался липовым, но вполне умелым врачом. — Что ж, Элиза Болло. Кто ненавидел